Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

— Ясно! — крикнул Кретов. — Я с ним согласен.

— Ну, а с чем именно вы согласны? — улыбнувшись, спросила Лариса.

— Да вообще… — неожиданно смутился Кретов, встретившись с её сияющими глазами. — Согласен, стало быть, если потребуется, жизнь отдать для пользы дела. — Он вдруг испугался, что Потапова не поверила ему, тихо добавил: — Я, правда, ещё ни разу, ранен не был товарищ комсорг, но вы не думайте, что я за спины других прячусь. Вот пусть ребята подтвердят ежели я соврал. Да вы сами увидите, как в бой вступим.

Лариса на мгновение растерялась. Чувствуя, что краснеет, она посмотрела на Кожевникова, затем опять на Кретова и дрогнувшим голосом произнесла:

— Да разве я имею право… Разве я могу вам не верить? — и только тогда услышала, как сильно и часто бьётся у неё сердце…

*

После собрания всё ещё приятно взволнованная Потапова одна шла по лесу и думала о том, что, несмотря на их кажущуюся обыкновенность, фронтовики лучше, выше и сложнее тех людей, с которыми она сталкивалась раньше. Теперь, когда первое знакомство произошло, она желала лишь одного — поскорее вступить в бой и окончательно завоевать их доверие. Разумеется, пока она не научится по-настоящему бить врага, пока не станет, без всяких скидок, на равную ногу с фронтовиками, до тех пор она не будет обладать моральным правом вести их за собой, когда это потребуется. Следовательно, она обязана научиться не только по долгу службы, но и по долгу совести.

Уже совсем стемнело, когда Лариса повернула к штабу. Но не так-то легко было разыскать в темноте нужную тропинку. Скоро она поняла, что заблудилась, присела на поваленное дерево и прислушалась.

Сосновый лес глухо гудел от ветра и людского говора. Где-то негромко и отчётливо стучал мотор автомашины. Невдалеке под чьими-то шагами звонко ломались сучья. И вдруг с глубине леса возник чистый и высокий звук, — боец, повидимому, молодой и весёлый, затянул песню. Её подхватили другие, и пошла песья гулять по лесу из конца в конец, набирая силу и мощь, вольная и задушевная, много раз пегая и оттого милая каждому, — о кудрявой берёзке под окном, о девушке, которая по вечерам видит те же звёзды на небе, что светят и здесь, и так же мечтает о счастье, как мечтала о нём до войны, до разлуки с любимым…

Лариса невольно вспомнила, как пела она с друзьями в школе. Песня чудесно сближала их, все чувствовали себя легко и радостно, в такие минуты забывались и мелкие ссоры, и личные неприятности. Но как давно это было! Она закрыла глаза и до боли ясно представила всё, что, казалось, ушло безвозвратно, — школу, друзей, любимый сад, газоны под липами, зеленую беседку в конце аллеи, где часто в вечерние сумерки сиживала она с подругами, делясь с ними самым сокровенным.

Нет, одинокой Лариса не чувствовала себя никогда. Жизнь, как интересная книга, только ещё развёртывалась перед ней. Будущее рисовалось ей таким же ярким и радостным, как и настоящее, — может быть, поэтому слишком неожиданным и непонятным было для неё начало войны… Играл оркестр в парке, улицы, залитые солнцем, были полны гуляющими, ребята мечтали о каникулах, Лариса готовилась к поездке с драмкружком на подшефный завод, — и вдруг всё это отошло на задний план, стало не самым главным, а главное оказалось в чём-то другом, ещё не совсем ясном для неё. Так было день или два, а потом, захваченная событиями и нетерпеливой жаждой деятельности, Лариса металась между домом и школой, говорила всем, что в эти грозные дни каждый должен быть в строю, но в каком строю — представляла смутно. Её друзья по школе были возбуждены ничуть не меньше. Взрослые, напротив, выглядели более сдержанными и строгими, чем обычно. Наконец, Лариса пошла в военкомат, но там ей вежливо и твёрдо сказали, что, когда будет нужно, её вызовут. Она с завистью смотрела на проходивших по улицам людей в серых шинелях с новенькими вещевыми мешками за спиной. Воинские эшелоны день и ночь отправлялись на запад. Бомбёжки продолжались, город готовился к обороне. Лариса дежурила на крыше, научилась тушить пожары, вытаскивать из-под развалин раненых. Вскоре девушек послали рыть окопы, и с тех пор Лариса уже не видала ни родного дома, ни своих родителей…

Затихла песня в лесу, но не затих лес, — всё так же шумел в ветвях ветер, то тут, то там возникали голоса, нечаянные шорохи. Изредка мелькнёт огонёк и тотчас же погаснет, вспугнутый предостерегающим окриком часового.

Лариса встала и пошла на ближние голоса, раздвигая перед собой колючие ветки. Около кухни её встретил ефрейтор Коротков.

— А я вас ищу, — облегчённо вздохнул он. — Чуть не весь лес обшарил — нет и нет. Заблудились наверно?

— Почти. Стемнело как-то сразу, я и не заметила. Далеко отсюда до штаба?

— Нет, метров сорок, не больше. Идите за мной.

Вспомнив, что сейчас ей придётся опять разговаривать с комбатом, Лариса спросила:

— Вы давно с капитаном воюете? Что, он всегда такой злой, или мне только показалось?

— Злой? Кто это вам сказал? Вот уж не замечал. Другой раз начнёт за провинность ругать и ругает до того спокойно, что лучше бы он накричал — легче было бы перенести. Вот прежний комбат, бывало, здорово злился, а этот нет. Лишнего себе никогда не позволит.

Коротков, вероятно, говорил бы ещё, если бы луч карманного фонарика, которым он освещал тропинку, не упёрся в брезент штабной палатки.

У входа, откинув полог, стоял Кожевников.

*

В палатке, сооружённой из огромного танкового брезента, было просторно и по-домашнему уютно. Посредине стоял стол, накрытый байковым одеялом, на нём расставлены миски, стаканы и чайник. Ярко горела лампа-гильза. За столом, нещадно дымя самокрутками, сидели Привалов, Сумароков, Макаров, адъютант Курочкин и помпохоз Мокин, которого вне службы все называли попросту батей. Кожевников и Нина Ивановна встретили Потапову у входа.

Познакомившись с Ниной Ивановной, Лариса сразу почувствовала в ней искреннего друга. Неожиданная встреча с девушкой несказанно обрадовала её.

Нина Ивановна прежде всего упрекнула Ларису, почему та не зашла в санчасть днём, они бы славно поговорили наедине.

— Я ведь недавно узнала о вашем приезде, а то разве я стала бы ждать до вечера? — улыбаясь, — говорила она и смотрела на Ларису так, словно всё ещё сомневалась — не сон ли это.

— Нет, вы не представляете, как я рада вам, — продолжала она,