Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

свой рассказ. Кто-то из проезжавших спрыгнул на дорогу и угостил его табаком. Закурив, пышноусый присел на обочину (место выбирал утоптанное, проверенное от мин), давая отдых пострадавшей ноте, радостными глазами провожал вереницы машин. Вдруг, словно попомнив что-то, опять поднялся и весёлым, срывающимся голосом крикнул:

— Сила-то какая, братишки! Два часа по дороге плетусь, а войскам и конца не видно. Гоните немца без передышки, до самой границы гоните. А там, говорят, и до Берлина рукой подать!

Отъезжая, бойцы с улыбкой оглядывались, а пехотинец, видимо, позабыв о ране, всё стоял, радостно блестя глазами, восторженно приговаривая: «Ах, боже мой, вот это сила!».

Недалеко от разбитых, засыпанных землёй и обломками брёвен немецких блиндажей Быстров показал Ларисе на двух человек, пробиравшихся по минному полю к раненому, лежавшему метрах в сорока от дороги.

Первым, исследуя острым щупом каждый сантиметр почвы, двигался маленький, в кургузой, обожжённой снизу шинели, сапёр, за ним след в след шёл бородатый санитар с сумкой в руке. Раненый, приподнявшись на локте, ждал их вымученным, тревожно-застывшим взглядом. Видимо, он лежал посреди мин с самого утра, не смея шевельнуться.

Множество людей следило за движением маленького сапёра, а чей-то негромкий и тёплый тенорок рассказывал:

— Вы не смотрите, что он маленький, и шинелишка на нём кургузая, его сам командующий знает. Сапёрик этот уже пятого раненого таким манером вызволяет. Утром их тут много лежало, ну, иные сами выбрались, иные подорвались, а кто мог терпеть — тех всех вынесли.

Быстров повернулся к Ларисе, с улыбкой проговорил:

— Пришлось мне в прошлом году за «языком» идти, там мины сплошь были, а ночь тёмная. Проход немцы обстреливали, я и свернул в сторону. Двинул напрямик, землю кинжалом щупаю. Никогда такого страху не терпел, как в ту ночь, с белым светом раз десять прощался, а зря — выполз и даже царапины на теле не оказалось.

Внезапно дорога сделала крутой поворот, взбежала по развороченному скату оврага вверх и, широкой прямой лентой протянулась по необозримой, с редкими перелесками, равнине. Осмотревшись, Лариса увидела, как десятки и сотни автомашин, танков, орудийных запряжек двигались по равнине во всех направлениях, и, до обидного незаметным казался в этом огромном грохочущем потоке шедший в авангарде бригады свой батальон.

Густая тёплая пыль клубилась над колоннами. И всё же Лариса разглядела на повороте головную машину, на которой ехал комбат. О чём-то он думает сейчас? Уж ему-то, конечно, не впервые приходится видеть подобную картину, и он, надо полагать, знает, как далеко отступили немцы, а у неё даже нет карты, чтобы разобраться, куда они едут. Правда, Лариса знала, что первоначальный маршрут изменён и что батальону предстоит форсировать какую-то реку, но когда и как это произойдёт — она не представляла. Слышанный ею утром, перед выездом, разговор офицеров ничего определённого не мог сказать, а расспрашивать их о подробностях Лариса постеснялась.

Нанося новый маршрут на карту, Макаров буркнул:

— Да-а, придётся, видно, поплавать.

А Овсюк, с трудом ворочая толстой шеей, недовольно сказал:

— До реки-то ещё дойти надо. До неё тридцать километров с лишком.

— Дойдём! — тряхнул головой Макаров. — Пехота поддержит.

— Ты на пехоту не особенно надейся, ворота она нам открыла, теперь за нами дело.

— Если всё пойдёт по плану, наши танки к вечеру должны у переправы быть, — заключил Привалов.

Дав командирам указания на марш, комбат подошёл к Ларисе.

— Доброе утро, Потапова. Как спалось?

— Хорошо, спасибо, — ответила она бодро. — Почему вы приказали не будить меня?

— Это не я — Фёдор Фёдорович распорядился. И правильно, по-моему, сделал. По себе знаю, как полезно выспаться перед наступлением. Времени, ещё хватит, артподготовка только разгорается. Да вы, кажется, уже успели побеседовать со своими комсомольцами, чего же обижаться?

— Я не обижаюсь, что вы! — рассмеялась она. — Когда мы выступаем? Бойцы говорят, поскорей бы.

— На войне, товарищ комсорг, не только стрелять, но и ждать надо уметь, — полушутя-полусерьёзно ответил он. — Волнуетесь?

— Да, немножко, — произнесла Лариса.

Задумавшись, Привалов медленно зашагал вдоль вытянувшейся по опушке колонны, крепко сцепив за спиной пальцы рук. О чём он думал тогда? Ларисе и в голову не приходило, что комбат может в эту минуту думать о ней. А Привалов не только думал о Потаповой, но и считал необходимым сегодня же точно и ясно определить своё отношение к ней. «Конечно, — говорил он, пытаясь чем-нибудь оправдаться перед самим собой за не подходящие к моменту мысли, — я не стал бы о ней думать и беспокоиться, если бы встретил Потапову не здесь, а в глубоком тылу. Но уж если ей довелось воевать в моём батальоне, я обязан сделать всё от меня зависящее, чтобы она стала настоящим комсоргом. Я коммунист, и я не меньше Кожевникова заинтересован в том, чтобы в батальоне был отличный комсорг. Впрочем, так ли уж необходимо заботиться о ней больше, чем о других? Откуда я взял, что Потапова нуждается в чьей-то помощи? Пусть повоюет, как все, а там видно будет, в чём она нуждается».

Вот о чём думал Привалов, шагая в голове колонны и изредка взглядывая вверх — не вспыхнула ли над лесом зелёная ракета, обозначавшая сигнал к выступлению…

Ларисе не удалось больше с ним поговорить, но — странная вещь — всякий раз, когда из тучи пыли показывалась штабная машина, Лариса вспоминала о комбате и хотела, чтобы он выглянул из кабины и дружески махнул ей рукой.

Неожиданно впереди, высоко над линией горизонта, вспыхнули чёрные шапочки шрапнельных разрывов. Через минуту три тяжёлых снаряда вздыбили сухую землю в полусотне метров от дороги, и с этого момента Лариса надолго забыла, что такое тишина.

*

Едва батальон втянулся в густые заросли орешника, как сильный миномётный огонь заставил Привалова остановиться. Взглянув на карту, он понял, что за орешником просёлок выходит на магистральное шоссе, а так как шоссе, очевидно, удерживают немцы, то без боя на него не выбраться. Приказав спешиться, комбат вызвал Макарова, не отрываясь от карты, сказал:

— Развернёшь роту и будешь двигаться к перекрёстку прямо через кустарник. Место тут сухое, пройдёшь легко. Постарайся подойти незаметно, ударь стремительно. Я поведу батальон по просёлку.

Вторая рота, на ходу разбираясь повзводно, скрылась в зарослях. В голове шёл Макаров с разведчиками. Лариса попрежнему находилась во взводе лейтенанта Чечулина, — ей не хотелось отрываться от людей, с которыми она уже успела подружиться и многих знала по имени. Да и как можно было отстать от тех, кто отправлялся в бой? Желание Ларисы поскорее встретиться с врагом лицом к лицу возрастало с каждой минутой. Нетерпение было так велико, что она втайне боялась,