Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

— Все девушки так говорят, а что бы вы делали без нас? — заметил Макаров.

— Не прибедняйтесь, Нина Ивановна, — сказал Привалов. — Можно подумать, что вы в самом деле скучали здесь, но ведь это неправда.

— Нет, правда, — весело возразила Нина Ивановна. — А теперь мне не будет скучно, даже если Потапова влюбится.

— А как же! Обязательно влюбится. Здесь атмосфера такая, — с серьёзным видом изрёк Макаров.

— Разве на фронте не только воюют, но и влюбляются? — принимая шутку, спросила Лариса. — Вот уж не ожидала.

— Представьте себе, влюбляются, — развёл руками Фёдор Фёдорович. — На зло всем чертям и стихиям…

Нина Ивановна, поймав на себе взгляд парторга, чуть покраснела.

— Ну-с, каковы ваши первые впечатления, Лариса Михайловна? — спросил Сумароков. — Понравился вам наш народ?

— Очень, — повернулась к нему Лариса. — Я разговаривала после собрания с комсомольцами, и что мне особенно понравилось в них — это настроение. Как они уверены в себе, если бы знали! (Сумароков чуть приметно улыбнулся). Мне ужасно стыдно, что у меня такой уверенности не было.

— А сейчас она есть? — быстро спросил Привалов.

— Да. — Ларису несколько смутил его прямой взгляд, но она не опустила глаз и продолжала, уже обращаясь непосредственно к Привалову: — Конечно, это не та уверенность, какая, например, есть у вас, приобретённая опытом, но теперь я знаю, что мне делать, хотя и волнуюсь — сумею ли.

— Если волнуетесь, значит сумеете, — серьёзно сказал он.

— Вы думаете? — недоверчиво спросила она, обрадованная его словами.

— Да, думаю, — медленно повторил Привалов, словно подтверждая этим другие, невысказанные мысли.

— Вы знаете, — вмешался Макаров, — в детстве, помню, я лётчиком мечтал стать. Ну, тогда я, конечно, ещё не знал, что там от меня потребуется, но не сомневался, что сумею сделать, что нужно. И сумел бы, да здоровье подвело, — в авиацию меня так и не взяли.

— В семнадцать лет всё кажется возможным и доступным, не правда ли? — улыбнулся Сумароков.

— Чудесный возраст! — отозвался Фёдор Фёдорович. — Эх, завидую я тем, кто после революции родился. Вот я, помню, в детстве не об авиации мечтал — куда там! — а о том, чтобы хоть церковноприходскую школу кончить. Зимой в рваных ботинках пришлось бегать, а всё-таки четыре класса кончил. А потом пришлось с отцом плотничать, дальше-то учиться не на что было. В советское время уж доучивался… Да, жаль, что юность не возвращается.

— Не знаю, возвращается или нет, я я, например, после войны ещё голубей гонять возьмусь, — засмеялся Макаров.

— Бывают и взрослые детьми, — это гораздо забавнее, — усмехнулся Мокин.

Макаров невозмутимо ответил:

— Ты уж помолчи, батя, знаю я твою седину, — одна видимость, для посторонних глаз только. Не война — ты бы, наверно, в скакалки с внуками играл, резвости на это у тебя хватит.

Привалов, незаметно следя за Потаповой, тщетно старался вспомнить, где он мог видеть это лицо — хорошее девичье лицо, открытое, чуть тронутое загаром, нежное и вместе с тем строгое, хотя трудно было сказать, в чём именно заключалась эта строгость — во взгляде больших тёмных глаз или в твёрдой линии губ. От парторга Привалов уже знал, что дом Потаповой разрушен немцами, родители неизвестно где, быть может, даже погибли. А он недавно получил письмо от отца, старики здоровы, работают на старом месте, очень беспокоятся за него.

Привалов и раньше чувствовал себя в какой-то мере виноватым перед теми из товарищей, у кого семьи и близкие находились по ту сторону фронта. В самом деле, с первого дня войны он был спокоен за своих родных, а город, в котором они жили, не подвергался даже затемнению… Где бы и кем бы ни была в то время Потапова, она неизбежно должна была пережить — не с армией, так с беженцами — всю тяжесть и горечь вынужденного отступления, того отступления, когда иным малодушным всё случившееся представлялось не началом великой борьбы, а концом её. Несомненно, Потапова видела, как горели в сорок первом наши города и деревни, как падали в дорожную пыль застигнутые вражескими самолётами женщины с детьми, а раз она видела это, то разве не такая же ненависть владела её сердцем, какая владела и сердцами других? Разве она не имеет права сейчас быть в первых рядах, как другие? Значит, всё дело в том, как она воспользуется этим правом. Это покажет будущее, и Привалов, как бы заглаживая свою недавнюю резкость в разговоре с ней, мысленно пожелал новому комсоргу успеха…

— Разрешите, товарищ капитан, налить по стаканчику? — обратился к комбату Макаров, извлекая откуда-то из-под стола обшитую сукном флягу. — Надо же, понимаете, чем-то отметить прибытие нового человека.

— Я не возражаю, — улыбнулся Привалов и первый поднял стакан, первый чокнулся с Потаповой, снова смутив её внимательным, странно потеплевшим взглядом.

— За успех нашего наступления, за здоровье всех присутствующих, — сказал он с чувством, однако пить сразу не стал. Лариса поняла, что он ждёт её, но всё ещё колебалась, выжидая, пока кто-нибудь из мужчин выпьет до неё.

— Ну, что же вы? — удивлённо и мягко спросил Привалов. — Мы ждём.

Тон, каким он произнёс это «мы ждём», и улыбка ободрили Ларису. Она высоко подняла свой стакан, повела рукой, как бы приглашая всех последовать её примеру, и одним духом выпила отдающую чаем водку. Нина Ивановна попыталась было отказаться, но Макаров заставил и её выпить до дна. За девушками молча выпили и остальные.

— Ну, вот мы и «обмыли», что называется, ваше назначение в наш батальон, — весело объявил Макаров Ларисе. — Жалко, Первого Мая вас здесь не было, сам комбриг на нашем вечере присутствовал, речь держал. Между прочим, наш полковник зря слова не обронит, его полезно послушать. Вот он, например, о храбрости в тот раз говорил. Вообще храбрость, говорит, дело не такое уж хитрое, а вот умная храбрость, преследующая ясную цель и определённые результаты, имеется ещё не у каждого и такой храбростью надо упорно овладевать. Развитие и успех боя зависят от многих причин, в том числе и от того, насколько смело, разумно, творчески решают командир и боец поставленную перед ними задачу… Я это дословно помню, потому что правильные это слова, и их каждому помнить следует. О молодости он тоже упомянул, и ещё как! Это, говорит, хорошо, что вы молодые, только мудрости, опыта побольше набирайтесь, побольше и побыстрее. Фронтовой опыт, говорит, вам и после войны потребуется — дела вас ждут большие и сложные. Ну, насчет того, стал ли я за это время умнее, пусть другие судят, а до войны я на