Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

По её лицу и по тому, как она рассеянно и бегло осматривалась по сторонам, Фёдор Фёдорович заключил, что Потапова чувствует себя не совсем уверенно, и ему стало жаль её.

С каждым новым человеком, попадавшим в батальон, парторг считал своим долгом познакомиться ближе и не выпускал его из поля зрения до тех пор, пока тот совершенно не осваивался. Если это был новичок, Фёдор Фёдорович подолгу беседовал с ним в присутствии опытных бойцов, причём всегда старался, чтобы бойцы не просто слушали его, а и сами делились с новичком теми знаниями, которые приобретаются только в боях. Обычно такой непринуждённый разговор ободрял новичка, внушал доверие к новым товарищам. И Фёдор Фёдорович не сомневался, что именно вот эта атмосфера взаимного доверия, созданная вокруг новичка с первых же дней, помогала ему выдержать в дальнейшем любые невзгоды. Парторг потому, собственно, и торопился сейчас познакомить Потапову с ротными комсоргами, что считал это предварительное знакомство необходимой подготовкой к большому разговору на комсомольском собрании. Он хорошо знал эти собрания и был убеждён, что после него Потапова почувствует себя не только увереннее, но и сама сумеет вдохнуть эту уверенность в других, когда потребуется.

«Непременно сумеет», — решил Фёдор Фёдорович, снова внимательно взглянув на девушку и уже не ощущая недавней жалости к ней.

Потапова, как бы подтверждая его мысли, улыбнулась и прибавила шагу.

*

После того, как парторг и Потапова ушли, Сумароков долго молчал. Молчал и Привалов, хотя ему хотелось знать мнение о ней Сумарокова. Неужели Потапова не показалась ему излишне самоуверенной? А ведь эта самоуверенность сквозила почти в каждом её движении и слове. Или это было совсем другое? Может, просто высокоразвитое чувство собственного достоинства?

Сумароков, наконец, поднялся. Выколачивая трубку о ствол дерева, негромко и медленно заговорил, словно рассуждая с самим собой:

— Значит, по-вашему, нам она не подходит? Не знаю. Но мне лично Потапова, как бы вам сказать… понравилась. Не смейтесь, я говорю откровенно. Понимаете, Николай Владимирович, есть в ней что-то такое, чего некоторым из нас уже недостаёт. Вы не заметили? Вот это чувство гордости, что она попала на фронт, стремление быть в гуще событий, желание поскорее попробовать свои силы… и победить. Нет, серьёзно. Я ведь тоже это пережил, ещё в сорок первом году, да разве я один? Сами-то вы, Николай Владимирович, неужели ни разу не испытывали того же?

— Хотя бы… Что вы хотите этим сказать?

— Об этом — к слову вспомнил, — улыбнулся Сумароков, — а сказать я вот что хотел: плохо, если это хорошее чувство будет испорчено нами, нашим неосторожным, что ли, отношением. Для Потаповой завтрашний бой — это ведь не только бой, а экзамен, большое испытание, Вспомните-ка своё первое крещение… А впрочем, она, кажется, уже знакома с опасностью…

Сумароков, как бы извиняясь за неуместную откровенность, опять улыбнулся. Но Привалов не ответил улыбкой. Он подошёл к Сумарокову поближе, горячо, но уже без прежнего раздражения, заговорил:

— Всё-таки я не совсем вас понял, Павел Васильевич. Какое же, по-вашему, должно быть к ней отношение? На руках её носить, или как? Потапова назначена в батальон, и никаких исключений для неё не может быть. Уж не думаете ли вы, что я намерен её третировать? Смешно… Пока она для меня не хуже и не лучше всех остальных. И потом — чем вызван такой разговор? Тем, что среди нас появилась девушка, да ещё красивая. Пусть Потапова покажет, на что она способна, тогда и будем о ней говорить. Здесь не новогодний бал, красивые глаза ещё не есть достоинство. Под красивой внешностью, Павел Васильевич, часто скрываются обыкновенная трусость и эгоизм, а желание быть в гуще событий может легко исчезнуть, — вот чего я боюсь.

— У Потаповой не исчезнет, — с неожиданной для себя твёрдостью произнёс Сумароков. — Она не первый день в армии. Скажите, вы в самом деле встречались с ней раньше?

Привалов улыбнулся.

— Наверно, нет. Просто её лицо напомнило мне кого-то из знакомых. Напрасно я сказал ей об этом. Ну, я пойду, посмотрю, как люди устроились, ночевать, вероятно, здесь будем. А вы, Павел Васильевич, прикажите-ка нашу палатку раскинуть — ту, большую. Надо же нового человека где-нибудь приютить…

*

Присев на старый высохший пень и глазами показывая на собравшихся комсомольцев, Кожевников вполголоса говорил Ларисе:

— Вы уже, очевидно, заметили, что комсорги в ротах неплохие ребята. Они будут вам прекрасными помощниками. Взять хотя бы сержанта Быстрова. Умён, грамотен, смел иногда до крайности и в то же время удивительно расчётлив. Старшина Пряхин, комсорг первой роты, а до сего дня и комсорг батальона, с виду мешковат, но в бою упрям и настойчив, умеет вести за собой людей, а это главное. — Фёдор Фёдорович, взглянув на часы, встал. — Что ж, как будто все собрались, давайте начинать. А то стемнеет скоро.

— Да, конечно, — поспешно сказала Лариса, боясь, что все замечают её волнение и оттого волнуясь ещё больше.

Стараясь успокоиться, она незаметно наблюдала за бойцами. Они смотрели на неё со сдержанным любопытством, не высказывая ни неприязни, ни одобрения. Лариса с тоской подумала о том, что бойцы сейчас так же далеки от неё, как и она от них. С грустью и умилением вспомнила она ребят зенитчиков, с которыми так долго делила и беды и радости, вспоминала, как провожали они её до последней минуты уговаривая не уезжать, как советовали беречься и не падать духом, как просили не забывать о них и писать обо всём. Да, зенитчики долго не забудут её, в этом Лариса была уверена, с ними ей было просто и легко жить, но ведь там всё-таки был тыл, а она с первых дней войны не переставала мечтать о фронте. И вот она здесь, в прифронтовом лесу, где всё было другим, незнакомым и волнующим, где даже воздух, казалось, источал запахи недавних боёв, будил воображение.

С давних пор фронтовики представлялись Ларисе особенными, не похожими на тех людей, с кем ей приходилось встречаться раньше. И потому она не могла не удивиться, увидев их обыкновенные, совсем не суровые, почти знакомые лица. Да и разговоры они вели почти те же, что и зенитчики в свободные от налётов часы, — о доме, об ужине, о починке сапог, хотя и заметно было, что не это являлось их главной заботой накануне боёв. Что-то невысказанное чувствовала Лариса в этих разговорах, и она придавала простым словам бойцов иной смысл и ещё неведомую для неё