Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

жизнь, признаться, легко смотрел. — Макаров в раздумье пригладил ладонью прямые жёсткие волосы, спадавшие на тронутый морщинками лоб, уже с обычной для него усмешкой добавил: — теперь вот учусь, в каждом бою что-нибудь новое запоминаю, будто заново жить начинаю.

— Семейно, или как? — насмешливо вставил помпохоз.

Кожевников рассмеялся, Привалов, скрывая улыбку, наклонился над столом. Лариса, не догадываясь о причине оживления, с любопытством посмотрела на Макарова.

— Что ж, батя, ежели серьёзно спрашиваешь, могу и ответить, — спокойно сказал Макаров. — Я на семейный вопрос смотрю с полной ответственностью, поэтому и свадьбу решил играть, не дожидаясь конца войны. Только уж об угощении придётся тебе позаботиться, как хочешь.

— В самом деле? — вскинул дремучие брови помпохоз. — И ты думаешь, Нина Ивановна пойдёт за тебя, озорного?

— А это уж не твоя, батя, печаль, понятно? Во всяком случае, у тебя разрешения спрашивать не будет.

Мокин, как видно, ответом остался вполне доволен, ибо тотчас же принялся за чай и в разговор больше не вступал.

Нина Ивановна долго не поднимала головы.

— Да, товарищи, чуть не забыл, — спохватившись, громко сказал Макаров. — За одно дело мы выпили, надо бы и за другое выпить, да у меня водки больше не осталось. Курочкин сам виноват, не мог выпросить у бати даже полфляги. Ему ведь сегодня ровно двадцать исполнилось.

— Как же так, Курочкин? — упрекнул Фёдор Фёдорович. — Именинник, можно сказать, а молчишь. Почему не предупредил, что у тебя сегодня день рождения? Уселся в уголок и сопит. Опять, наверно, письмо своей Любе сочиняешь? Посмотрите на него, пожалуйста, — страдающий Вертер, да и только. Вы знаете, Лариса Михайловна, он и в бою такой — сядет на бугорок, кругом мины рвутся, а он с Любой стихами разговаривает. Каждый день ей пишет.

Теперь пришла очередь смутиться Курочкину. Макаров, подойдя, обнял его за плечи, дружески сказал:

— Сколько раз говорил я тебе, что нельзя так писать девушке, как ты пишешь. Ну, к чему эти длинные поэтические монологи обо всём и ни о чём конкретно? Пиши просто: «Дорогая, мне исполнилось целых двадцать лет, не я люблю тебя так же, как и в семнадцать». Она сразу поймёт, в чём дело. И баловать её каждый день письмами тоже не стоит. Ещё возгордится, пожалуй, а потом ей и двух писем в день будет мало. Всё-таки ты ведь старый фронтовик, два ордена имеешь, а их, брат, зря не дают. Выходит, заслуженный ты человек и должен себе цену знать… Приходилось ли тебе, Федя, гулять с ней за городом ранним-ранним утром, когда роса ещё не сошла и кругом так тихо, что слышен шелест травы?

— Допустим, приходилось. А что? — ожидая новой шутки, осторожно произнёс Курочкин.

— А раз приходилось, чего же ты в Любе сомневаешься? Я ведь знаю, что сомневаешься, потому и пишешь часто. Разве такие прогулки можно забыть?

— Она и не забывает, — с удовольствием сказал Курочкин.

— Тогда пиши, — вдруг решил Макаров. — А если бы забыла, то и вспоминать её не стоило бы. Хотя, пожалуй, ты всё равно стал бы вспоминать, правда, Федя?

— Стал бы, — вздохнул Курочкин.

— Ну и зря! — убеждённо произнёс Макаров. — Какой же ты фронтовик, ежели бы легкомысленную мещаночку не смог забыть? Ей на твою любовь наплевать, а ты бы о ней жалел? Не согласен.

— Между прочим, вспоминается мне один случай, — проговорил Сумароков, до сих пор внимательно прислушивавшийся к разговору молодых. — Давно это было. Одного парня, на вид спокойного и волевого, разлюбила женщина. Казалось, это нисколько не затронуло его, он выглядел, как всегда, весёлым и уравновешенным. А потом не выдержал и застрелился. Мне было тогда лет шестнадцать, и я, помню, подумал: вот это любовь, вот это решимость!..

— Ну и дурак, этот ваш парень! — с сердцем сказал Макаров, едва Сумароков кончил. — Так умереть, знаете, большой силы воли не надо. Это трусость, вот что! Помните Володю Павлуцкого? Когда немцы окружили дзот, Володя дрался до последнего. А потом взорвал гранатами и себя и немцев. Иного выхода не было. Вот это настоящая решимость, так умирают действительно сильные люди. А этот ваш влюблённый застрелился бы раньше, чем подумал о сопротивлении. Что, вы думаете иначе? — наседал он на Сумарокова, но тот молчал, лишь глаза его, лукаво прищуренные, удовлетворённо смеялись.

Привалов прислушивался к внезапно разгоревшейся канонаде на юго-западе.

*

Ещё час назад эта узкая, однообразно ровная и зелёная лощина являлась передним краем. Теперь она выглядела беспорядочно вспаханным пустырём, даже сохранившиеся кое-где травяные островки были засыпаны землёй из ближайших воронок. А вот и нейтральная полоса, взрытая снарядами гораздо реже, здесь трава росла особенно густой и сочной. Дорога в этом месте, будучи долгое время недоступной не только для машин, но и для пешеходов, не имела колеи и наполовину заросла зеленью. Прошедшие танки, оставили на дороге широкие рубчатые следы, и по ним двигались нескончаемые колонны автомашин, повозок, орудий. Говорили, что движение началось в восемь утра, сразу же после того, как немцы были выбиты из своих окопов. Но даже и в полдень густота колонн не уменьшилась. Войска потоком вливались в узкие ворота прорыва.

Навстречу шли раненые. С любопытством и жалостью разглядывала Лариса их окровавленные, выпачканные в земле повязки, изорванную одежду, измученные устало-довольные лица. Ей казалось, что все они смотрят на неё, молодую и здоровую, с завистью, — но это была не та зависть, которую подозревала в них Потапова. Выбывшие из строя люди завидовали тем, кому предстояло продолжить так успешно начатое утром дело.

— Эй, папаша, как там, далеко драпанул немец? — свесившись через борт, крикнул Быстро в одному из раненых, немолодому пышноусому пехотинцу.

Опершись о палку, раненый с живостью приподнял голову, охотно ответил:

— Ежели, сказать, с мельницы его выбили, то вам, братишки, и к вечеру не догнать.

— Догоним, не беспокойся, — уверил его Быстров, — Нам бы только на хорошую дорогу выбраться, а там мы дадим газку.

— Да и то, — согласился пехотинец. — Тут, действительно, не развернёшься, мин этих понатыкано, как картошки в огороде. А что здесь утром было — не дай и не приведи! Пулемётом гад сечёт, мины чуть не под ногами рвутся, а мы бежим. Жалко, до штыковой дело не дошло, а то было бы зрелище. Ребята у нас в роте здоровые подобрались, половина сибиряки, понял? Потом мы фрицев версты четыре без выстрела гнали, да вот у мельницы вышла заминка, там меня и царапнуло — пришлось вернуться.

Как ни медленно двигалась колонна, но последних слов раненого Быстров не мог разобрать. Зато их слышали с других машин, и пехотинец ещё дважды повторил