Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

Или в бедренную артерию? Результат был бы тот же. Чтобы Вик остался там, на той проклятой стометровке! И мужики, что его отыскали, — они молодцы и герои, но вот что б им на пару часов попозже в рейд пойти, когда он уже кровью истек бы…

И не стыдно ему было тех мыслей, вот в чем штука. Он ведь выполнил задачу: и до опорника добрался, и удержался там, и вовремя огонь на себя вызвал. Тьфу. «Огонь на себя» — звучит как-то пафосно. А он вызывал огонь на подступающий к опорнику вражеский резерв, вот и все. А что сам не успевал уйти, так что ж теперь? Было бы гораздо лучше, если бы он там и остался.

А он — выжил.

Зачем? К чему? Чтоб получать пенсию по инвалидности и кататься на коляске в ближайший магазин?

В одну из первых ночей он попытался зажать себе сонную артерию. Обе. Они бились справа и слева, почти под челюстными углами, очень удобно — нажать и не отпускать. Он и нажал. Думал, начнет задыхаться, но только в ушах зашумело, потом помутилось в глазах… и наступила тьма. И когда очнулся, оказалось, что пальцы разжались сами собой. Инстинкт самосохранения — самый, наверное, сильный из всех имеющихся инстинктов…

Больше он не пытался. И даже не придумывал способов. Потому что одно дело — осколок в горло или еще куда, чтобы кровью истечь, и совсем другое — собственноручно. Собственноручно — это как-то неправильно.

Поэтому он просто лежал. Даже не думал ни о чем. Как будто стал тем самым овощем, в которые превращаются после тяжелых черепно-мозговых.

Парень с черепно-мозговой — полголовы там было разбито — лежал на койке справа. Недолго совсем, его тут же увезли в Ростов, а может, и в Москву, Илья Сергеевич с кем-то из коллег обсуждал перспективы: мол, нейрохирургия — дело непредсказуемое, но шансы есть, и неплохие.

Койку подальше занимал парень, горевший в танке. Восемьдесят процентов ожогов! Его сразу отгородили ширмой, вывозили оттуда на какие-то сложные перевязки, а может, и на операции. Потом — тоже довольно быстро — увезли в Ростов или еще куда. Дня три назад Вик слышал, как тетя Маша с кем-то разговаривала: получалось, обгоревший этот выжил!

Радуется он сейчас или так же, как Вик, проклинает свою удачу, твердя в стенку: «За каким лешим выжил-то?» Бог весть.

А на койке, которую Вик видел у себя в изножье, боец был на вид целый. На третье утро сестрички и санитарки засуетились там… Увезли. Или унесли, как правильно сказать? Умер ночью. От полостного кровотечения.

Может, в палате и кто еще появлялся, только Вик не заметил? Может быть. Помнил он этих троих. Четвертый появился почти только что. И на его форме — тут для пахнущих дезинфекцией личных вещей в палате стоял ряд персональных шкафчиков — в общем, на потертой форме Вик увидел «мужика». Орден Мужества.

Немыслимо! Парнишка выглядел типичной штабной крысой — спору нет, штабные тоже нужны, но «мужик»-то за что? Вот этому вот? Типичный же сисадмин. Или офисный клерк? Нет, все-таки сисадмин. Представить его в полагающемся костюме было невозможно, а вот в растянутом свитере с оленями, среди техники «кишками наружу», с батареей недопитых кружек рядом — это запросто. Но уж точно не на передовой, тем более — в потрепанной форме, на груди которой красуется «мужик».

Вот, казалось бы, Вику-то что до того? Он лежит вот, уставясь в стенку или в потолок, — лишь бы не трогали, — словно в специальную капсулу изолирован, которая отключает и мысли, и, главное, эмоции. Иначе и вправду — хоть головой об стенку бейся или вены под простыней грызи.

Но парнишка как-то повлиял на «изолирующую капсулу» — она треснула, что ли? И в трещины не отчаяние хлынуло — черное, беспросветное, а начал сочиться странный, непонятный, неожиданный интерес к новому соседу.

Тот, легок на помине, вернулся с перевязки, почти вися на плече у их медсестры, рослой Аннушки Хоменко. И поздоровался, ясен пень:

— Привет! — обыденно так поздоровался, словно в двадцать восьмой или в сто двадцать восьмой раз.

И Вик почему-то не промолчал.

— Привет, — хмыкнул. И даже съязвил: — Извини, не могу подойти руку пожать.

— Сам подойду, — усмехнулся «сисадмин», высвобождаясь из Аннушкиного плена, дохромал до койки Вика и протянул ему руку: — Андрей Ножнов, позывной «Гриффин».

— Ви… Константин Найденов, — сообщил Вик, пожимая отнюдь не богатырскую ладонь. — Позывной «Дедуля»… был…

— Был, есть и будет, — пожал плечами Андрей. — Рад знакомству.

После чего отошел к своей кровати и буквально повалился на нее:

— Прости, брат Костя, долго стоять не могу. Осколочное бедра, сухожилие задето. В лопатку тоже прилетело, но по касательной. Над головой рвануло, но я прикрылся пультом, так что голова цела. А спине и ногам досталось… — он бросил быстрый взгляд на лежащего Костю, — хотя и не так, как тебе.

Вик почему-то продолжал сверлить его взглядом. Ну, может, не сверлить, но разглядывал пристально. Сосед по-птичьи склонил голову к плечу:

— Давай начистоту. Сразу. Вот прям на берегу. Ты хочешь, чтобы тебя жалели? Я, конечно, сочувствую тебе, такого и врагу-то не пожелаешь…

— Не нужно мне никакое сочувствие, — грубо отрезал Вик.

— Отлично, — Андрей не то что не заметил агрессии, а словно бы даже обрадовался. — Давай общаться нормально, без всей этой гнилой толерантности и инклюзивности. Можешь мне прямо задавать любые вопросы, без обид.

— Зачем? — удивился Вик.

— Потому что я вижу, что вопросы тебе язык жгут, — парень пожал худыми плечами. — Иначе бы ты хрена с два вообще заговорил, даже на «привет» не расщедрился бы. Хочешь, угадаю, что именно?

— Так ты еще и Нострадамус? — съязвил Вик.

— Не-а, — ответил Андрей. — У меня подруга школьная, ну не то что прям подруга, ай, неважно, она на психфаковские курсы ходила, а я с детства читаю все, что под руку попадется, и ее методички тоже все прочитал. А еще я сериал про Лайтмана люблю.

— Болтун, — улыбнулся Вик. — Ну, давай, угадывай, кашпировский.

— Тебе любопытно, что такая сопля, как я, делает в военном госпитале, — заявил Андрей и, кажется, усмехнулся.

— А вот и нет! — почти с торжеством возразил Вик. — Тут просто принесли твои пожитки, и я увидел интересную цацку…

— Типа уел? Типа я не угадал? Но вообще-то как раз угадал. Если ты про «мужика», — подмигнул Андрей, и вдруг скривился от боли: — Прости, как неудачно повернусь, иногда так простреливает…

— А у меня отрезанные пятки чешутся, — посетовал Вик. — И болят, с-с-с… с-тервы…

— Тебе хуже, — согласился Андрей,