Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

Кто-то даже не пытается отодвинуться от висящим над головой скрученным в спираль швеллером – то ли силы истекли по капельке, то ли накрыло безразличие к своей судьбе.

Кто-то совсем равнодушен к присевшей у изголовья смерти. Они смирились с её неизбежным приходом и уже безучастны ко всему, что было, что есть и что будет.

Но есть не смирившиеся, не сдавшиеся, сохранившие в себе вековечный русский дух бунтарства, вдруг вскипающий и сбрасывающий с себя смирение и покорность.

Кто-то сам идёт, стиснув зубы и давя рвущийся наружу крик, ковыляя и опираясь на автомат.

Кто-то идёт вдвоем, вцепившись друг в друга, чтобы не упасть и поддерживая друг друга.

Кто-то ползёт, сдирая в кровь ноги и руки. И висят на локтях и коленях лохмотья одежды вперемежку с лохмотьями кожи и мяса, а открытые и стёртые раны покрыты слоем грязи вперемежку с обильно сочащейся кровью. Если не в руках, то заброшены на спину автоматы, но никто из них не бросил оружие, потому что они сами смертельное для врага оружие силы духа, силы веры, силы сопротивления. Они та степень сжатия, степень определения предела сил человеческих, которая оказалась беспредельна.

Они знают, что им никто не поможет, потому что никто не вправе оставлять позиции здоровым или даже относительно здоровым, потому что лёгкие ранения или вообще ранения, позволяющие вести бой, совсем не основание для ухода. И чем бы ни оправдывал боец покидание позиции: контузией ли, голосом свыше или страстным желанием спасти тяжелораненого друга, смерть которого здесь неизбежна, если его не вынести. Любые мотивации всё равно будут восприняты как слабость, как трусость, как желание оправдать свой уход.

И ползут на выход из города раненые и искалеченные. Изо всех сил от смерти и по смерти ползут солдаты. К жизни ползут, хотя кто-то приближается к своей смерти, но упрямо веря в жизнь.

Знают, что никто не поможет. Знают, что бредущий или ползущий «трёхсотый» – желанная цель, потому что ничто так не радует убийцу и садиста, как беспомощность жертвы. Знают: выползут – будут жить, а нет – так смерть по дороге достанет.

Кого-то жажда жить доводила до пункта сбора или блокпоста, где их уже ждало спасение. А кого всё-таки настигла смерть, то застыли они горушкой пиксельного мультикама[62] на дороге, на обочине, на тропе, вытянувшись или скрючившись эмбрионом. Придорожные холмики, верстовые тела.

Выползшие и выжившие, даже с до конца незатянувшимися ранами, они вернутся, но уже другими. Вернутся солдатами, познавшими вкус жизни и вкус смерти. Вернутся универсальными солдатами Победы.

3

Носорог затянулся сигаретой:

– Если думать о смерти, то тебя убьют. Непременно убьют. Программирование на жизнь спасает. Но если смерть неизбежна, то ты обязан принять её достойно. Помнишь, у Всеволода Вишневского в «Оптимистической трагедии»? Даже смерть должна быть партийной работой. Вот так!

Ты думаешь, что те, кто выползал из города, не боялись смерти? Боялись, но боролись с нею. Неравная схватка, а ведь и из неё выходили мужики победителями. Побеждает не тот, кто быстрее бегает, прыгает, стреляет, окапывается, маскируется. Это всё слагаемые науки выживания. Главное – дух. Главное – не распускать нервы и сжать зубы. Главное – жажда жизни.

Он допивает чай, тискает руку, наклоняется: этот циркуль складывается пополам, чтобы обнять. Я неловко носом тыкаюсь ему в верх «броника»: всё-таки велика детинушка – в прыжке до плеча ему не достать. Но не в росте он велик – в мудрости своей. В величии духа и веры.

Уже на обратном пути водитель рассказал, как в августе Носорог выбирался из города ползком: один осколок вошел в грудь через подмышку, второй перебил ногу – открытый оскольчатый перелом. Когда выползал, еще дважды был атакован «сбросом»: нашпиговали осколками, как буженину морковкой да чесноком. Трое суток полз, теряя сознание, шесть километров отчаянного сражения за жизнь. Вода закончилась на первом километре, замутнённое жаждой сознание и глаза тянущей ручонки дочурки: – Папка, ты должен жить. Мы ждём тебя. Мы в тебя верим.

Когда его нашли, он уже не говорил и даже не стонал, но даже на носилках продолжал ползти: подтягивался на руках и подтягивал ноги. С мерцающим сознанием, лежа на носилках, которые бегом к машине несли четверо бойцов, он продолжал ползти. К жизни выползал. И смерть отступила…

Воин новой России. Великий воин Великой России.

Паша-альпинист

1

Уж который раз берусь за донбасские путевые заметки, но то душа не лежит, то кому-то свыше написанное не в масть: пять раз (!) слетал текст в компе, причем без восстановления. И опять обещаю себе, что вернусь ещё, непременно вернусь, тем более есть о чём поведать. И только собрался вечерком вернуться к компьютеру, как очередная подсечка вновь отбрасывает задуманное на потом.

И всё благодаря другу моему Саше Юдину, человеку редкого писательского дара. Писателей нынче много, а вот поцелованных Богом – раз-два и обчёлся. А всё потому, что жил он не на асфальте и «жизнь учил не по учебникам»: мяла она, давила, стирала в пыль, на землю сбивала и топтала, а он, набычившись и стиснув зубы, вставал, отряхивался, кровь с лица вытирал и опять шёл.

В рассказах его, повестях и романах нет вымученных сюжетов и героев – всё прожито и пережито. Вот-вот на полках магазинов появится его роман, что читается на одном дыхании – в рукописи читал-зачитывался. Да что там читается – как будто, изнывая от полуденного зноя, взахлёб пьёшь колодезную воду из ведра, что к журавлю привязано, и втекает в тебя жизненная сила. К его творчеству вернёмся после выхода книги, а пока о том, почему пришлось отложить работу над донбасскими очерками.

2

Не пишу о «поражении пяти бригад», убитых вэсэушников, «уничтожении инфраструктуры» и т. д. Противно. Да о вообще в области пропагандистской фантастики не работаю. Когда спрашиваешь у командования, что такое «поражение бригад», то они пожимают плечами и криво усмехаются: вопрос не по адресу. Как умудряются сосчитать убитых, им тоже не ведомо, а что касается уничтожения инфраструктуры, то это вообще ни о чём: что за инфраструктура и где, что такое уничтожить и т. д.

Меня всегда интересовала психология и её составляющая. О судьбе штурмовика мне поведал Саша Юдин. Едва начав ходить после тяжелейшей операции на сердце, он отправился «интервьюировать» бойца, сердце которого располосовал осколок и которому сделали у нас в кардиоцентре уникальную операцию. Придет время, Саша сам оправится и напишет повесть об этом человеке. Настоящем человеке, сродни герою Бориса Полевого.

Я