Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

Месяца три шли, ставили компрессоры, откачивали воду, убирали грязь, пробивали шурфы. В других бригадах подшучивали, не веря в задуманную Морпехом операцию, а «Ветераны» молча копали, гребли, чистили, откачивали.

На совещании спорили, ругались, переходя на повышенные тона, но не на оскорбления, но потом всё-таки определи несколько лазов, силы и средства, направление движения, задачи. Хотя задача и так была ясна, как божий день: занять «промку»[67], без чего взятие Авдеевки неизбежно влекло громаднейшие потери. Решили, что пойдут исключительно добровольцы общей численностью в четыреста пятьдесят человек: две сотни «ветеранов», остальные поровну «Волки» и «Невские»[68], с полсотни бойцов газпромовской «Пламени».[69]

Было много споров «за» и «против», и это понятно: подобная операция не знала аналогов. И даже не физические нагрузки страшили – они всегда работали на пределе сил человеческих и даже больше. Опасались другого: а выдержат ли давление на психику? Прежде всего боязнь клаустрофобии, и преодолеть её может не каждый. Сопутствовавшие темень, смрад, ледяная вода, грязь отнюдь не способствовали психическому комфорту. Плюс еще психология доверия: ведь в трубу заползали штурмовики разных подразделений, еще не спаянные в единый кулак, понимающие друг друга с полуслова, с одного взгляда, с одного жеста и даже на молекулярном уровне.

Вход оказался тяжелым: надо было незаметно добраться до начала трубы, а это «перепрыгнуть» через дорогу и метров триста пробираться по окопу, втиснуться в узкий лаз и бесшумно двигаться два километра, скорчившись в три погибели и задыхаясь от смрада. Связь отсутствовала: во-первых, рации под землей оказались бесполезными, во-вторых, даже если бы волна «пробила», то её могли перехватить укры и труба бы стала братской могилой. Поэтому протянули телефонный провод, но эффект от этого был не ахти какой: телефонисты работали только на концах провода.

3

Начальник разведки «Волков» Филин[70] лично проверил возможность прохода по трубе, изучил местность, сравнил с картой и дал отмашку: можно начинать.

Первый блин, как известно, комом. Конечно, допускали какие-то огрехи, но чтобы срыв операции – никто даже не предполагал. Сначала шло всё по плану: штурмовики пересекли незамеченными дорогу, проникли в коллектор и дальше начался отсчет времени до их выхода…

Филин смотрел на часы: до чего медленно движутся стрелки! Выкуривалась сигарета за сигаретой, молчал телефон, томительно долго тянулись минуты. Понимал, что два километра пролезть-проползти по коллектору неимоверно тяжело – сам проверял, и всё равно мысленно твердил: «быстрее, быстрее, быстрее…»

Он вышел из штаба, опять курил и смотрел на ночное небо – хорошая ночь, ни звёздочки, как раз для разведчиков…

Телефон истошным криком разорвал напряженную тишину: штурмы вылазят из трубы и прячутся под мостом. Филин бросился к коллектору. Как он сам потом отшучивался, «для установления конституционного порядка».

Паники не было, но нервозность ощущалась. Он нашел своего комбата, и тот сообщил, что укры пустили по трубе газ. Филин психолог и знал, что лучшим средством в критической ситуации является только виртуозный и сочный мат.

– Е…ть – тарахтеть! Какой газ?! Ты, б…ть, сам нюхал?!! – И полез в трубу.

Как гончая, идущая по следу, воткнув нос в след зверя, так и Филин пробирался в трубе, чуть ли не воткнувшись носом в жижу на дне коллектора. Никаких признаков газа: ребятам уже невмоготу было дышать этой гадостью, а если кто-то произнёс слово «газы», то разум дал сбой.

Он вылез наружу, грязный и мокрый, матерясь и чертыхаясь. В эту минуту он был единственный старший офицер, и его так и воспринимали: раз кроет в душу, Бога, мать – значит, большой начальник. А раз вылез из трубы, как чёрт из преисподней, значит, свой, родной, не столоначальник и не барин вовсе.

Штурмы из «Невского» заулыбались: раз орёт, то, значит, имеет на то право, значит, большой начальник. Действительно: какого чёрта ломанули из трубы? Кто крикнул «газ!»?

Подъехал «Патриот» – командир бригады «Невский» Алексей Верещагин. То, что командиры здесь, с ними, окончательно сняло волнение.

Филин и Патриот стали группами заводить в коллектор штурмовиков. Первыми пошли сербы – почти три десятка из бригады «Волки». Филин несколько раз сам залазил в трубу, провожая штурмов до места сбора, возвращался, брал следующую группу и вновь повторял пройденный путь. После шестой «ходки» Филин в изнеможении привалился к стенке окопа, переводя дыхание. Виски ломило, и боль начинала ввинчиваться, переходя в затылок.

Патриот положил руку на плечо:

– Хватит, Филин, они теперь сами.

Трое из «Невского» и кто-то из «Волков» отказались снова лезть в коллектор: сказали, что лучше по земле пойдут, но опять в трубу – выше сил. Ни у кого не повернулся язык осудить их: это не было трусостью – ну, не каждый чисто психологически сможет опять повторить этот путь.

Подошли штурмовики из «Ирбиса»[71]. У них только что погиб заместитель командира отряда. Одна-единственная шальная мина легла ему под ноги, когда он перебегал дорогу. Филин знал его: хороший был мужик, набожный и очень надёжный.

Говорить ни о чём не хотелось: сегодня зам погиб, а завтра кто-то из них может не разминуться со смертью. Слова материальны, так можно и беду накликать… Молча выкурили по сигарете и штурма так же молча полезли в трубу.

Самые умные сидят, по определению, в штабе и напрямую общаются с Богом. Всё знают, всё понимают и даже предчувствуют. Вот и теперь, когда штурма уже добрались в заданную точку выхода, как в штабе решили прекратить операцию. В трубе почти три сотни человек. Три сотни штурмовиков с концентрированной волей на схватку. Позади уже пройденные почти два километра ада и всего мгновения отделяют от свободы: выход на поверхность земли – это свобода. Это освобождение от тесноты, темени, кислородного голодания, неизвестности.

И вдруг – команда: все назад. Так решило командование. Развернуться в трубе – немыслимо. И всё же смогли.

Вытаскивала разведрота «Волков». Люди выходили, как чумные. Свежий морозный воздух ночи пьянил.

Пошёл снег – мягкий и редкий.

Филин стоял с непокрытой головой, курил и думал… Впрочем, уже не важно, о чём он думал в ту минуту.

К утру снег скрыл все следы у коллектора, как и сам замаскированный вход.

4

Было ещё две операции с условным названием «Труба» – в Авдеевке с выходом к «Царской охоте», и в Дзержинске, но о них уже достаточно рассказано, поэтому речь пройдет о третьей операции под Суджей.