Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

плечи. Кофе горчило – дрянной порошок, одно название, но разве в этой глуши найдёшь кофе в зёрнах, да ещё настоящего бариста, который приготовит его в турочке да на песочке? Хорошо, хоть растворимый нашёлся…

– Я никого не предал. Мы никого не предали. Это нас предали. Это нас оставили умирать. А мы возьми и выживи. Так что, мы в этом виноваты? Мы виноваты в том, что выжили?

Пётр сверлит взглядом, словно пытается проникнуть в самую душу, голос на срыве, пальцы побелели, сжимая виски. Кипит у него сейчас всё внутри, бунтует, опоры ищет, а я молчу.

Пётр – это камень, а он и есть камень: характером твёрд, жизнь через такие жернова крутанула, что не каждому под силу. Так что давай, парень, выворачивай нутро, жалеть всё равно не буду. Мы тебя давно уже оценили: настоящий ты, штучный, таких немного, так ведь и золото в граммах на тонну меряется.

Его контузило там, на МАППе: снаряд рванул за стеной, обрушив её на Петра. Откопали, но по голове так шандарахнуло, что целый день тошнило и голова кругом. Два месяца прошло, а он тискает виски до сих пор: боль то и дело возвращалась в минуты волнения.

– Болит?

– Ага. Особенно на погоду.

– Это на всю оставшуюся. Меня порой так скручивает, что небо с овчинку, а уж дюжина лет миновала.

Позвал буфетчицу, она же официант в одном лице, какую-то скучно-пресную и равнодушно-вялую с ярко накрашенными губами и приклеенными ресницами:

– Пожалуйста, кофе средний абхазский и ещё чайничек зелёного с имбирём и мёдом.

Она по-коровьи тупо-равнодушно посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но передумала или просто поленилась и отправилась за стойку. Средний абхазский – это для неё терра инкогнито, это из области фантастики, но для буфетчицы ничего неизведанного априори не существовало, и она насыпала две ложки кофе в чашку, бросила туда же пару кусочков сахара и плеснула кипятка – угадала! В другую чашку опустила пакетик чая с бергамотом: что имбирь, что бергамот – какая разница? Вместо мёда поставила сахарницу, но без ложки.

Пока буфетчица-официантка готовила зелье, я достал сигареты, выщелкнул одну, закурил. Пётр потянулся к пачке, но я банально-назидательно остановил:

– Тебе пока нельзя. Никотин вреден, его капля лошадь убивает, а тебе вообще микрона хватит. – И пояснил с улыбкой: – Никотин сосуды сужает, а отсюда головная боль непроходящая. Не надо, старик, ещё накуришься. Ты давай рассказывай, пока никого нет.

– Да что рассказывать? Когда нас после обмена привезли с границы, то сначала в госпиталь, а потом уже на правёж. Вызывают по одному в кабинет, за столом генерал столичный, смотрит люто и словно на кресте распинает своими вопросами с предрешенными ответами, вколачивая их в сознание калёными гвоздями:

– Вы не имели права сдаваться. Вы опозорили святое имя называться пограничниками. Вы обязаны были умереть, но не сдаваться. Застрелиться, взорвать себя, в рукопашную идти, но не сдаваться. Не было у вас такого права.

А мне до слёз обидно: за что он нас так? За то, что выжили? А почему мы должны были умереть? Кому польза от нашей смерти? Понимаешь, Саныч, погибшие ребята до сих пор по графе «пропавшие без вести» проходят. Мы видели, как их прошивали пули, как рвали осколки, как размазывали по стенам взрывы, а нам смотрят в глаза и гоняют заезженную пластинку: пропали без вести. Это мы-то, выжившие, оказывается, и не свидетели вовсе… Это нам верить нельзя…

– Да что ты комплексуешь? Этот хлыщ был с вами на переходе? Он выживал под взрывами? Его размазывало по стене? Глушило? Нет у него права судить вас. Вы держались до последнего патрона, вынесли плен, не сломались.

Конечно, излишне пафосно звучит, не ко времени и не к месту, но я намеренно так сказал. У него душа раной открытой кровоточит, а слова мои словно пластырь.

– Сутки спустя с нами уже другой генерал говорил. По-человечески и участливо. Мы почти все ранеными в плен попали, так он не спрашивал куда и когда ранили, а жалеючи так: «Болит?» Проверки, полиграф, следствие – нормальное, объективное, кропотливое, без оскорбления, госпиталь, теперь вот отпуск…

Два часа пролетели в одно касание. Уже прощаясь, Пётр, заглядывая в глаза, с надеждой выдохнул:

– Мы же не предатели, Саныч? Ну, скажи: не предатели мы?

– Дурачок, ну, конечно же, нет. Я бы тоже так поступил. И Старшина, и Бурый, и все наши. Вам Господь дал шанс выжить и отомстить. Не переживай. Всё будет хорошо.

Он не слабый – он сильный и не в утешении нуждался он, а в том, чтобы верили ему. Это не утешение – это укрепление веры в правоте сделанного. Ему же ведь ещё воевать, а плен ломает. Один раз выжил, может быть, случайно выжил, может быть, сцепив зубы, выжил, а во второй уже захочется опять выжить, но уже любой ценой. И вот этого «любой ценой» быть не должно. Это уже другое. Это уже из категории сущего и должного.

– Ты, мил-человек, делай, что должно, и будь, что будет. Не я сказал – Марк Аврелий говорил. Великий человек был, хоть и император. Научили его стоики, философы такие были, творить больше нравственных поступков. Даже в мелочах. Ты в храм иди. Найди батюшку, которому поверишь, исповедуйся ему – может, и легче станет. Может, и уйдут сомнения, а так будет тебя бросать от одного берега к другому, и мысли спеленают и зажмут в тиски так, что не вырваться. Тут крепость духа нужна, а она только в вере.

2

Всю вторую половину лета приграничье жило в тревоге: изо дня в день ждали нашествия, потому как Киев неспроста подтягивал к границе технику и арту, неспроста плотно заселили окрестные села, хутора, леса, посадки вдоль дорог бригады и батальоны ВСУ, теробороны и отряды ГУР. Неспроста диверсионно-разведывательные группы врага с завидной регулярностью щупали границу на прочность. Или на «дырявость».

Остро ощущали дыхание опасности пограничники первой, и единственной, линии обороны границы и тревожили суджанскую комендатуру звонками да донесениями. Та теребила областное управление, но там упорно твердили: «не паниковать, всё под контролем». А ВСУ с той стороны границы дерзили, откровенно насмехаясь и гоня к переходу танки, самоходки и бэтээры.

Впрочем, не только на Суджанском направлении накапливал враг силы прорыва, но и вообще от Белгорода до Брянска.

Граница не была оборудована ни КСП, ни «колючкой», необходимость в которых напрочь отпала с началом войны, ни сплошной линией противотанковых рвов и «пирамидок», а тем более минными полями