Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

и техническими средствами. Да и сил для её прикрытия у пограничников не было, поэтому поставили кое-где опорники да обложились «сигналками»[74]. К тому же изменилась концепция охраны границы, ликвидировали погранвойска, а саму элиту превратили в банальных контролёров. Могли бы и бабушек из ВОХРа поставить на погранпереходах.

И армия, и контора – при всех их рутинности и косности вещи крайне хрупкие и малейшее неловкое движение может разбить на мелкие осколки уже отлаженную систему. Так и случилось, когда ликвидировали погранвойска: отрапортовали о минимизации и экономической целесообразности, но не подумали, что границу просто превратили в решето. А ведь в пользу кого-то или чего-то было принято такое решение. Ну, да это было уже в прошлом, а пока границу держали только малочисленные и фактически безоружные пограничники.

Переброшенные из глубины округа «силы прикрытия» растянули жиденькой цепочкой вдоль границы, а потом и вовсе к августу почти полностью убрали «на зимние квартиры». Здесь, «на земле», понимали, что Киев со дня на день двинет свои войска, но не понимали, для чего врагу создают фактически беспрепятственный проход. Это все равно что домушнику открывать двери.

Вэсэушники уже второго августа вели беспокоящий огонь, веером разбрасывая мины, особенно досаждали коварными польскими: выхода почти не слышно, в полёте беззвучны, да и взрыв непримечателен, зато если уж ложились, то густо, щедро засыпая осколками. Роились беспилотники, FPV-дронами уничтожали ту немногочисленную технику, что еще оставалась у «зеленых фуражек».

3

Четвёртого августа, с утра, заметно активизировались беспилотники, иногда спускаясь до бреющего, словно стригли макушки лесопосадок, весь день безнаказанно бороздя окрестности погранперехода и проходя до самой Суджи и дальше.

На вечерней зорьке, когда тени вытягивались длиннющими языками, появились четверо из пограничного спецназа. Зашли они со стороны Олешни, молчаливые, с острым взглядом, всем видом показывая, что не расположены к общению. Даже не пришли, а просочились бестелесными тенями и неслышно материализовались около щитового блока, отстоящего отдельно. Были они в непривычном камуфляже белорусского спецназа, в прочных и лёгких кроссовках с высокой шнуровкой и голенищем, облегающим голень. Вот уже третий месяц они бесшумно приведениями заскальзывали на ту сторону, так же бесшумно возвращались обратно, приходили в заранее условленное место, где в урочный час появлялась неприметная машина и забирала их.

– Вот черти из табакерки. На ночь встретить вас – весь день заикаться будешь, – проворчал с нотками гордости и затаённой зависти Пётр.

Уже полгода он оббивал пороги высоких кабинетов с просьбой перевести его в пограничный спецназ, но всё напрасно: начальство решило, что он нужнее на переходе. Даже не объясняя, чем и почему нужнее. Единственное, что добился, так это дополнительной головной боли встречать и провожать пограничную разведку.

Пришедшие были примерно одного возраста – едва за тридцать, одного роста – среднего или немногим выше, поджарые, внешне неброские и даже чем-то похожие друг на друга – и Рысь, и Жора, и старший группы Кобра И лишь Балу выделялся ростом и таящейся недюжинной силой в развороте плеч, в широченной спине, в квадратной голове с низко посаженными глазами и пудовых кулачищах.

– Поднимешь в двадцать три ноль-ноль, – негромко бросил Кобра, тиская руку Петра. – В левом вагончике никого? Тогда в нём и расположимся.

– Замётано. Когда к себе заберёшь? – без особой надежды спросил Пётр.

– Наверное, дальше вообще без нас будете. Чует моё сердце – со дня на день начнётся. Там тоже понимают. – Кобра поднял взгляд в вечернее небо. – Так что тебя сейчас не отпустят. Ну, да ладно: вернусь – поговорим. Проход подготовил?

– Да, вот здесь. – Он открыл планшет и пальцем ткнул в карту. – Место голое, одна радость, что там не ждут. У нас там сигналки стоят, а что у них – не знаю. Скорее всего, так вообще ничего нет. Они знают, что у нас приказ к ним не соваться, вот и барствуют. Я буду ждать вас в Олешне на выходе.

Когда Пётр минута в минуту тихонько постучал в дверь вагончика, то там уже никого не было: Кобра ещё час назад увёл свою группу. Ночь выдалась не воровская, а светлая, подсвеченная ломтиком луны и россыпью звезд. Не их это была ночь – дождичек бы сейчас да ветер, чтобы все звуки глушил, но что поделаешь: приказ есть приказ. Начальству нужна была галочка в отчёте: график был составлен на месяц вперёд и подлежал неукоснительному выполнению. Конечно, информацию бы свежую, с пылу с жару, а ещё лучше «языка», но в приказе на разведпоиск задача взять «языка» не стояла, да и не могла быть. В управлении только и твердили: не провоцировать, в направлении границы не стрелять, по беспилотникам огня не открывать.

Прикомандированный офицер ГРУ догнал Кобру уже во дворе и попросил:

– Слушай, капитан, возьми «языка». Христом Богом прошу. Чует сердце: вот-вот полезут, а эти… – Он кивнул вверх. – И слушать не хотят. Им всё Масленица.

4

Границу группа Кобры перешла тихо и незаметно. Между Новеньким и Басовкой вброд перебрались через речушку, вдоль посадки прошли в сторону Юнаковки, но к селу подходить не стали: собаки наверняка затянут такую волынку, что и мёртвого поднимут, не то что часовых. Хотя укры с проблемой ночной охраны не заморачивались.

Дворняги в сёлах умные и опасливые, зря шум не поднимают, потому как на неурочное «гав!» может и пуля прилететь, так что вдоль околицы села прошмыгнули тихо.

Бронетехнику укры не прятали в гаражи, сараи да под навесы: загнали в посадки вдоль дороги на полпути между Юнаковкой и переходом; экипажи спали тут же, не озаботившись охранением.

– Б…ть, даже кайфа никакого: бери, как слепых кутят, и топи, – ворчал капитан, плотоядно высматривая подходящего «языка» среди спящих.

Храпевшего на моторном отсеке сержанта они взяли по классике: сначала легонько толкнули, чтобы не вскрикнул, и тут же оглушили ударом в темя. Обмотав рот скотчем, Балу кулем взвалил его на плечо и понёс в лесочек по ту сторону дороги, словно вязанку хвороста.

Сержанта привели в чувство, в полголоса объяснив мрачные перспективы дёргаться, брыкаться, издавать звуки и вообще выказывать нежелание телепортироваться из незалэжной к клятым москалям. Он огорчился, но разум возобладал и вэсэушник бодро сообщил всё, что знал. Начал с привычного, что его мобилизовали, что он повар, но после затрещины Балу наступило прояснение, что «пурга» про повара не прокатит, потому как повара на решётках танковых двигателей не спят. И мозоля на правом указательном пальце от курка автомата у них тоже нет. И что эти мужики могут разговорить любого, а потом тихо и без шума