Альта. Одна в сердце рейха против машины смерти - Сергей Давиденко

— Рудольф фон Шелия? — негромким голосом осведомился мужчина в штатском.

— Да, — протянул дипломат и покосился на полицейских. — Первый секретарь в Министерстве иностранных дел. С кем имею честь?

— Моя фамилия Панцингер, начальник следственного отдела гестапо.

При упоминании гестапо лицо Шелия вытянулось, на щеках проступила бледность.

— Вы, вероятно, не расслышали, когда я представился? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал как обычно — уверенно и даже высокомерно. — Вы не ошиблись адресом, герр Панцингер?

— Вовсе нет. — Гестаповец одарил дипломата холодной улыбкой, от которой Шелия захотелось сжаться в комок и исчезнуть. — Пожалуйста, передайте полицейскому вашу саблю и следуйте за мной.

Видя, что Шелия не тронулся с места, Панцингер придвинулся ближе и, сверля его обжигающим взглядом, прошипел:

— Не заставляйте меня укладывать вас лицом на асфальт и заковывать руки. Вы же не хотите испачкать свой роскошный костюм из шелка?

Шелия растерянно замотал головой.

Нет, конечно, он не хотел испачкать этот прекрасный синий костюм, он всегда ему нравился… Но еще больше Рудольф не хотел идти с этим человеком из гестапо, у которого такой жуткий взгляд. При разговоре с Панцингером Шелия казалось, что на него смотрит огромный паук, висящий на паутине. Одно движение, и жертва превратится в сплошной кокон.

Один из полицейских потянулся к сабле, которая была аккуратно обернута вощеной бумагой, и Шелия, помедлив, разжал пальцы.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Панцингер. — Я доложу рейхсфюреру Гиммлеру, что вы согласились сотрудничать с нами и не стали оказывать сопротивления.

Шелия похолодел. Возможно, этот гестаповец просто пытается запугать его. Как мог он, помощник Риббентропа, советник МИДа, попасть в поле зрения начальника Главного управления имперской безопасности?!

Ноги дипломата внезапно стали ватными, он покачнулся, и, если бы не второй полицейский, который подхватил его за плечо, вероятно, Шелия растянулся бы прямо здесь, на перроне, у всех на глазах…

Через сорок минут черный автомобиль свернул на Принц-Альбрехт-штрассе, где располагалось здание тайной полиции. Шелия быстро обыскали и, проведя по коридору, втолкнули в кабинет, растерянного и взъерошенного от страха.

— Ну надо же, какие люди! — усмехнулся Хабеккер, снимая очки. — К нам пожаловал сам барон фон Шелия!

Он указал на железный табурет, на котором еще пару суток назад сидела Ильзе.

— Ну, что скажете? — полюбопытствовал криминальный советник, уставившись на дипломата. — Расскажете все сами? Вы ведь понимаете, что просто так в этом кабинете люди не оказываются. Раз вы здесь, значит, на то есть весомые причины.

— Я… — Шелия облизал вмиг пересохшие губы и присел на краешек табурета. Жесткий угол больно впился в ягодицы. — Я требую… чтобы мне объяснили… на каком основании…

Хабеккер сделал нетерпеливый жест в воздухе, каким обычно отмахиваются от надоевшей мухи.

— Основания есть, поверьте. И, надеюсь, после того, как вы с ними ознакомитесь, мы незамедлительно перейдем к делу, — сказал он, выкладывая перед Шелия расписку. Ту самую, которую он своей рукой написал для Ильзе Штебе, когда она передала ему деньги за очередной материал для англичан.

У Шелия все поплыло перед глазами.

«Это конец… Боже, неужели это конец всему?! — ошарашенно подумал он, глядя на измятый листок бумаги. — Значит, Ильзе схвачена!»

— Это… — промямлил он и кашлянул, будто желая потянуть время. — Я могу объяснить, с чем это связано…

— Откашляйтесь, любезный, — сказал Хабеккер. — Я вижу, вы волнуетесь.

Открылась дверь, и в кабинет шагнул Штрюбинг. На гестаповце были заправленные в сапоги форменные брюки и белая майка, сплошь усеянная алыми кляксами. Шелия стоило бросить лишь один взгляд на эту окровавленную майку, и ему стало дурно.

Увидев, как переменилось лицо дипломата, Штрюбинг осклабился.

— Мой кабинет освободился, герр Хабеккер, — сказал он, глядя на следователя. — Если вы хотите, я могу вам оказать помощь в продолжении допроса…

Закончив, Штрюбинг словно невзначай стукнул кулаком о ладонь другой руки, и этот недвусмысленный жест добил Шелия. Его мочевой пузырь, требующий опорожнения с момента прибытия поезда, не выдержал, и на брюках стало расплываться темное пятно.

Заметив этот конфуз, Штрюбинг ухмыльнулся.

— Ну что вы, право… Ведь еще ничего, по сути, не начиналось.

Он выжидающе посмотрел на Хабеккера:

— Вы разрешаете его отвести на специальный допрос в мой кабинет?

Криминальный советник даже не успел отреагировать, как Шелия, преодолев внутренний ступор, закричал:

— Нет! Прошу вас, господин следователь! Пожалуйста, никаких специальных допросов! Я расскажу все, что знаю!

Прикрыв руками увеличивающееся пятно, он всхлипнул и добавил уже тише:

— Все это какое-то недоразумение… Я понимаю, что это ваша работа… Но поверьте, меня обманули! Втерлись в доверие и…

— Стоп! — оборвал его Хабеккер и, сделав знак Штрюбингу, положил перед Шелия ручку и несколько чистых листов бумаги. — Пусть все будет задокументировано, как и предусмотрено законом.

Дипломат принялся что-то сосредоточенно писать, а Штрюбинг незаметно вышел из кабинета.

2 ноября 1942 года. Берлин В тюрьме

Утром Ильзе растолкал Якоб.

— Хватить дрыхнуть. Бери свое ведро, — скомандовал он. И без того одутловатое лицо надзирателя было землистого цвета, под глазами набрякли темные мешки.

— Что, неспокойная ночь? — не удержалась Штебе, засовывая ноги в туфли. — Я знаю, что выгляжу не ахти, — все-таки уже полтора месяца в тюрьме, где вместо допросов меня используют как боксерскую грушу. Но ты сейчас выглядишь хуже, чем я.

— Захлопнись! — огрызнулся Якоб. — Не твое собачье дело!

Подняв ведро с отходами, Ильзе направилась к выходу.

— Это из-за таких, как вы, на нас вешают дополнительные смены! — раздалось ей в спину.

— Ты всегда можешь уволиться, — сдержанно ответила Ильзе. — Не думаю, что твое начальство станет плакать, если ты решишь сменить работу.

— Я обойдусь без твоих идиотских советов, — буркнул Якоб и с силой толкнул ее в плечо, — шевелись!

Войдя в туалетную комнату, он снова пихнул Ильзе и, когда та повернулась к нему, прошипел:

— Тот день, когда тебя казнят, будет самым счастливым в моей жизни. Я специально потрачу деньги и куплю хороший коньяк. Буду пить и смеяться, что одной мразью стало меньше… Я знаю, что на воле осталась твоя ублюдочная мамаша. С моей точки зрения, это большое упущение, что старухи нет рядом с тобой. Тот, кто родил предателя…

Договорить он не успел. В следующее мгновение Ильзе, не меняя выражения лица, выплеснула содержимое ведра прямо в лицо охраннику. Якоб замер, затем попятился, ошалело таращась на Ильзе.

— Ты… — задыхаясь, начал он. — Ты, чертова шлюха… Знаешь, что с тобой сделают за это?!

Размазывая по лицу мутную жижу, он уперся спиной в стену.

— Не знаю, — ровно ответила Штебе. — Но я знаю, что я сделаю, если ты еще раз тявкнешь в сторону