Немчик - Тико Кипиани

сидел на полу, ворот его рубашки был мокрым от крови, пятна крови были также у него на плечах, рукавах и на полу. Рядом с Петром лежал большой нож. Чуть поодаль стояла бледная-пребледная Матрёна со скалкой наизготовку.

— Вот-те на! — удивился Семёныч. — Я-то думал, Матрёну спасать будем, а оказывается, спасать надо Петра. Ну что, вояка, навоевался?

Пётр поднял на деда налившиеся кровью глаза.

Биджика перевязала буяну голову, его уложили в постель, и он быстро заснул. Детей с трудом, но тоже уложили. Семёныч поковылял домой. За столом остались только Матрёна и бабка Биджика.

— Если хочешь, поживи с детьми у меня, — предложила бабка.

— Никуда я не пойду из своего дома, пусть он уходит, — ответила Матрёна.

— Правильно, — сказала бабка, — дом твой, всё тут твоё. Только опасный твой Пётр, очень опасный!

— Узнать бы, кто ему что сказал, — Матрёна, казалось, думала о другом.

— Да какая разница, кто что сказал! — воскликнула Биджика. — Если раньше я думала, что тебе надо признаться мужу, что тебя немец изнасиловал, теперь, когда у ребёнка есть метрика, ничего такого говорить не надо. Стой на своём: родился в 1942-м и всё. Вот, мол, бумага. Забудь вообще про своего Ханса.

— Как же, забудешь про него, когда каждый день его глазами на меня Андрейка смотрит, — Матрёна расплакалась.

Старуха обняла её и стала утешать.

Над Томаровкой повисла душная июльская ночь, шелестели высокие тополя во дворе, где-то совсем рядом неутомимая Ворскла уносила свои воды в дальнюю даль, к Днепру, а вместе с ними — человеческие радости и печали, и печалей в этом потоке жизни всегда было больше.

Эпизод 39. Золотая змейка

Утром Пётр на работу не пошёл. Матрёна успела сбегать в сельсовет, сделать там утреннюю уборку, вернуться домой, приготовить обед и сбегать на работу по второму разу. Пётр поднялся только во второй половине дня и развалился за столом в ожидании еды. Матрёна поставила перед ним рассол в литровой кружке, миску с варёной картошкой и села напротив.

— Чего уставилась, — хмуро произнёс Пётр. — Видишь, что наделала. Из-за тебя на работу не пошёл.

— Не из-за меня, а из-за самого себя. Наслушается сплетников, надерётся и давай жену гонять! — когда супруги ругались, они зачастую говорили друг о друге в третьем лице.

— Мне правду сказали, что ты потаскуха и нагуляла ребёнка от немца! — разозлился Пётр.

— Кто мог тебе такое сказать? — взвилась Матрёна.

Пётр молчал, не хотел выдавать Ваньку.

— Никто тебе такого сказать не мог! Никто! — ярилась Матрёна. — А если кто и сказал, значит, он врун!

Пётр пил рассол и с удивлением разглядывал жену: никогда она так себя с ним не вела. Если и ругалась, то тихо, в основном упрекала, и всё заканчивалось слезами. Что с ней произошло?

— Ты что — белены объелась? Почему орёшь?

— Ору, потому что ты учинил страшную вещь вчера: напал на меня с ножом.

— Я? С ножом? — Пётр смутно помнил вчерашнюю бучу, помнил только, что Матрёна его ударила скалкой, но за что именно ударила, не помнил.

— Да, с ножом. И свидетели есть, — Матрёна впилась в мужа взглядом.

— Но не порезал же я тебя? — оправдывался он.

— Ещё бы ты меня порезал в моём же доме! — голос Матрёны был непривычно твёрд.

Пётр не нашёл, что возразить.

— Так больше продолжаться не может, — не успокаивалась Матрёна. — Я думала, что война изменила твой характер. Но нет, ты всё так же пьёшь и дерёшься. Поэтому уходи из моего дома.

— Куда мне уходить? — изумился Пётр.

— А куда хочешь! Можешь к матери возвращаться, можешь к какой-нибудь из своих зазноб прибиться. Мне всё равно.

— Ты, что ли, выгоняешь меня? — Пётр не верил своим ушам. — Бабы без мужиков воют, а к тебе муж с фронта вернулся — и ты его выгоняешь?

— Выгоняю! — Матрёна была непреклонна. — Дети должны расти в нормальной обстановке.

— Хорошо, хорошо, думаешь, не найду, где пристроиться? — Петру вдруг стало невыносимо жаль себя, и он еле сдержал слёзы.

— Конечно, найдёшь! Полдеревни баб — и все твои!

«И вправду, — подумал Пётр, — мужики сейчас в цене. Любая в меня вцепится!» А вслух сказал:

— Дай мне три дня.

— Три дня дам, — ответила Матрёна. — Но потом — чтобы ноги твоей здесь не было.

Пётр решил подкатить к портнихе Марине Филипповой. В девках она с ним гуляла, потом, перед самой войной, вышла замуж и родила дочь. Муж у неё погиб на фронте, и теперь Марина вдовствовала. Женщина она была видная, с характером, темпераментная, такой без мужика жить тяжело. Поразмыслив, Пётр прихватил с собой золотую трофейную змейку. «Вот и пригодилась, — подумал он. Хорошо, что никому её не отдал».

— Ну и на кой ляд ты мне сдался? — Марина явно набивала себе цену. Но Пётр заметил, как заблестели у неё глаза, когда она поняла, зачем он к ней пришёл. — Баба твоя тебя огрела, а мне лечить, что ли?

— Можешь и полечить по старой памяти, — Пётр вспомнил, какой горячей девкой была Марина.

— Эх, Петро, ну кому ты теперь такой нужен — хромой, раненый? Где твоя прежняя стать?

— Моя стать вся при мне, Мариночка! — Пётр распахнул объятья.

Марина отмахнулась:

— Ты предлагаешь мне кормить и поить тебя до ноября, пока колхоз не рассчитается с тобой за трудодни?

— Примерно так.

— Дорого, дорого мне твоя любовь обойдётся. Не по карману это простой портнихе.

Пётр понял, что придётся выкладывать главный козырь:

— Я не с пустыми руками пришёл, с подарком, — и он выложил на скатерть золотую змейку.

— Что это? — у Марины округлились глаза.

— Ожерелье трофейное, золотое, там проба есть, посмотри. Может, графиня какая носила или баронесса, — небрежно произнёс Пётр. — Если примешь меня — змейка твоя.

— Боже, какая красота! — Марина не могла оторвать глаз от ожерелья и всё повторяла и повторяла:

— Боже, какая красота!

Пётр переселился к портнихе, и у Матрёны настала спокойная жизнь. Управляться с детьми стало гораздо легче, чем когда в доме присутствовал её буйный муж.