Немчик - Тико Кипиани

Дети обрадовались и захлопали в ладоши. Даже маленький Андрейка стал кричать:

— Открой, открой!

— Может, на суп оставим? — Матрёне хотелось растянуть американский паёк на несколько недель.

— Не жадничай, дочка, один раз живём.

— Ладно, — смягчилась Матрёна. — Так и быть, открою. Но только одну банку. Остальные прибережём для новогоднего стола и на суп.

— Что ж ты, как Плюшкин! Не дашь никому вволю наесться заморскими угощениями, — не отставала мать. — А вдруг такой случай больше никогда не представится? Вдруг это первый и последний раз такая радость?

В январе Никитишна заболела странною болезнью. Однажды ночью Матрёна проснулась от ледяного сквозняка. Выйдя в горницу, она обнаружила, что двери и в сени, и на улицу распахнуты, а мать в одной ночной сорочке стоит босая на пороге.

— Мамочка, что это с тобой? — Матрёна завела мать в горницу и закрыла все двери. — Что это ты придумала такое?

Уложив Никитишну в кровать, Матрёна стала растирать ей руки и ноги — они были ледяными. Мать ничего не отвечала, рот у неё был слегка перекошен.

— Тебе что — воздуха не хватает? — допытывалась Матрёна.

Но мать лишь что-то мычала в ответ.

Матрёна страшно перепугалась и даже хотела бежать за бабкой Биджикой, но, когда мать уснула, решила подождать до утра. А к утру Никитишна ожила, как ни в чём не бывало гремела кастрюлями и ничего не помнила о ночном эпизоде. Матрёна так и не рассказала о случившемся Биджике.

В другой раз мать пошла в сельпо за спичками и не могла потом найти дорогу домой. Хорошо, добрые люди привели. Никитишна выглядела растерянной, платок сполз у неё с головы, как заблудилась — не помнила. У матери стала часто подгорать еда, она спускалась в подпол и возвращалась с пустыми руками — не помнила, зачем пошла туда. Дети смеялись над бабушкой, а Матрёна поняла, что с матерью творится неладное.

Пришла Биджика, подробно расспросила Настёну о случившемся и вынесла печальный вердикт: у Никитишны начинается старческий маразм.

— Скажи детям, чтобы присматривали за ней. Запирай и входные двери, и калитку на ночь, а то уйдет невесть куда и замёрзнет насмерть. Днём-то хоть люди могут её домой привести, если заблудится, а ночью спасать некому, — Биджика была как никогда серьёзна. — Я принесу для неё один настой, но не уверена, что он поможет. Как-то быстро она память теряет.

Ухудшения и правду происходили очень быстро. Никитишна забывала названия предметов, просила что-то ей подать — и не могла сказать, что именно ей требовалось. Стала забывать имена внуков. Ажурные салфетки, которые она продолжала вязать несмотря ни на что, потеряли форму. Никитишна стала быстро худеть, потому что забывала принимать пищу. За этим тоже надо было теперь следить. Пожилая женщина превращалась в беспомощное дитя. Матрёна плакала украдкой, но ничем не могла помочь матери, которая таяла на глазах.

В конце февраля в лютый мороз Никитишна вышла ночью раздетая на улицу, добралась до околицы, упала там и преставилась. Отчего именно она умерла, так и осталось тайной. Матрёна долго убивалась по матери и не могла себе простить, что не уследила за ней той морозной февральской ночью. Особенно горько Матрёне было от того, что она не дала матери вдоволь наесться тушёнкой из американского пайка.

Эпизод 36. Настёнина любовь

Настёна не могла нарадоваться своему счастью — широкоплечему, синеглазому красавцу-майору, герою войны. Втайне от него она начала шить себе свадебное платье. И к апрелю дошила его. Она также купила два чемодана: для Владика и для себя. И в свой потихоньку начала складывать обновки для Москвы. Трофические язвы, мучившие Владика несколько месяцев, наконец-то начали затягиваться. На апрель было назначено очередное освидетельствование, и Настёна с нетерпением ждала момента, когда майор скажет ей, что пора собираться в столицу.

Иногда она затевала разговор про свадьбу, но Владик только отшучивался.

— Как ты думаешь, где свадьбу лучше играть? Здесь, в слободе, или в Москве, — как бы невзначай спрашивала Настёна.

— Рано ещё об этом говорить, Настенька. До конца войны ещё далеко. Вот как только война закончится, так мы с тобой и поженимся. А то вдруг меня убьют, а ты вдовой останешься?

— Тебя теперь никто не убьёт. Ты такое пережил. Бог дважды подобные испытания не посылает. И ещё моя любовь будет тебя хранить.

— Твоя любовь меня всё это время хранит, — Владик притянул Настёну к себе. — Ты мой ангел-хранитель. Хотя в Бога я как коммунист не верю. Но, когда смотрю на тебя, думаю, что он, наверно, есть.

— В Москву-то возьмёшь меня с собой?

— Конечно, возьму.

Всё решилось внезапно: второго апреля Владик пришёл домой с бутылкой водки. Усадил Настёну за стол. Она аж растаяла от предвкушения того, что он ей сейчас скажет. И он сказал:

— Поездка в Москву отменяется, Настенька. Мне очень жаль. Меня прямиком отправляют на фронт. В боевую часть. Отбываю завтра утром. Давай выпьем за мою удачу!

Владик разлил водку по стопкам и поднял свою. У Настёны упало сердце.

— Давай, выпей водочки! Будет легче.

Владик опрокинул стопочку и налил себе ещё. Настёна выпила свою стопку. Но легче ей не стало.

— Ты говорила, что вроде купила мне чемодан.

— Купила, — ответила Настёна тусклым голосом.

— Не печалься, Настенька! Не расстраивай меня! Мне тоже тяжело с тобой расставаться. Доставай чемодан, помоги мне собраться.

Настёна достала большой кожаный чемодан с металлическими уголками.

— Какой красивый! — восхитился Владик. — Теперь как буду этот чемодан открывать, всегда буду тебя вспоминать!

Настёна вдруг горько зарыдала и бросилась плашмя на кровать. Пока она так убивалась, Владик аккуратно складывал свои вещи в чемодан. Это всё были подарки Настёны — либо купленные ею вещи, либо собственноручно сшитые или связанные.

— Что-нибудь из погребка достанешь мне в дорогу — варенье, там, соленья, грибочки сушёные? — осторожно спросил Владик.

— Сам возьми что хочешь! — крикнула ему сквозь рыдания Настёна.

Владик сходил в погреб и что-то оттуда принёс.

— Вот зря ты сердишься на меня, Настенька! Я человек подневольный. Получил приказ — должен его исполнять.

Настёна вдруг подумала, что он прав, а она ведёт себя как эгоистка. Она встала, поправила волосы и пошла к печи.

— Пирожков-то