Немчик - Тико Кипиани

но таким худым, что мгновенно утонул в пышных перинах. Голова его была перебинтована, на длинной шее торчал кадык. Раненого, видимо, растрясло в дороге из госпиталя, и он неподвижно лежал с закрытыми глазами. На вид ему было лет тридцать. Глядя на его осунувшийся лик, обтянутый жёлтой кожей, и тёмные круги под глазами, Настёна даже подумала, не преставился ли он. У мужчины были тёмные слипшиеся волосы, длинные густые чёрные ресницы, правильные черты лица и по-детски припухлые губы, хоть и растрескавшиеся. Если бы не эта худоба и желтизна, его можно было бы назвать красивым.

Настёна вдруг почувствовала острую жалость к этому рослому и некогда сильному человеку, которого тяжёлые ранения и несколько операций сделали абсолютно беспомощным. Она присела на край его кровати и осторожно поправила одеяло, которое сползло с его плеча. Его веки вздрогнули, он медленно открыл глаза — они у него были синие, с поволокой. И если что и было в нём живого, так только эти синие глаза. Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и Настёна поняла, что пропала.

— Владислав, — мужчина вытянул из-под одеяла худую руку. Голос у него был низкий, волнующий. — Можно звать просто Владик, — он попытался улыбнуться.

— Настёна, — произнесла она чужим голосом и осторожно пожала его руку. Во рту у неё пересохло.

Он продолжал держать её руку в своей:

— Настя, значит, Настенька. Спасибо, что взяла меня к себе!

— Не стоит благодарности, — ответила Настёна. — Сейчас все раненых разбирают по домам. В госпитале новых класть некуда.

От долгого рукопожатия по её телу разливалось тепло.

— Всё равно спасибо. Настенька! Попасть к такой красивой хозяйке — большая удача!

«Боже ж мой! — поразилась Настёна. — В чём душа держится, а туда же!» Но руку не убирала, и ей было приятно, что этот ясноглазый человек с глубоким, низким голосом считает её красивой.

— Кушать будете?

— Меня в госпитале покормили. И называй меня, пожалуйста, на «ты».

— Кушать будешь? — переспросила, волнуясь, Настёна.

— Настенька, я же сказал тебе, что не буду. Я сыт. А вот от баньки бы не отказался. Растопишь баньку, Настенька? — от его волнующего голоса по телу Настёны пошли вибрации.

— Растоплю, — ответила она. — А как же ваши раны? То есть твои раны.

— Раны забинтуешь получше и постараешься их не мочить. А банька мне ох как нужна! Это будет самое лучшее лечение! — и Владик весело подмигнул Настёне.

Настёна не могла дождаться следующего дня, чтобы рассказать о случившемся Матрёне. Они присели на крыльце, Настёна достала папироску — за время войны она пристрастилась к курению.

— Дотащила его до баньки с трудом. Он хоть и худой, но тяжёлый страшно. Говорит, кости у него тяжёлые.

— Ну и как в баньке? Помыла его?

— Помыла! — Настёна заулыбалась.

— Чё улыбаешься? Неужели приставал?

— Не просто приставал…

Настёна наклонилась к Матрёне и шепнула что-то ей прямо в ухо. Та отпрянула, округлила глаза, и обе расхохотались.

— То есть ходить он не может, а это самое может?

— Ещё как может!

Подружки снова расхохотались.

— А какое у него звание? Капитан?

— Хватай выше — майор! Из самой Москвы.

— Эх, подружка, увезёт тебя твой майор в столицу. Что я без тебя делать-то буду?

— Это ещё не скоро произойдет!

А у нас во садочку,

А у нас во зелёном,

Люшеньки люли,

Люшеньки люли,

Хорошо пташки поють,

Хорошо воспевають.

А я молоденька,

Всё красная девка.

И хочу скакати,

И хочу плясати.

А за те за скакушки

Меня батюшка бил, бил,

Не лёгким, тяжёлым

Платочком шелковым.

С того ж я побою

Три недели лежала,

Не пила, не едала,

С постель не вставала.

А у нас во садочку,

А у нас во зелёном,

Хорошо пташки поють,

Хорошо воспевають,

А я, молоденька,

Всё красная девка,

И хочу скакати.

И хочу плясати.

За те, за скакушки

Меня милый бил, бил,

Не лёгким, тяжёлым,

Поленом дубовым,

Я с того побою

Часу не лежала,

С постели вставала,

И пила, едала.

Эпизод 32. История Биджики

В ноябре Биджика заболела. Матрёна проведывала бабку, приносила ей еду, меняла бельё.

— Эх, Биджика! — сетовала Матрёна. — Всех лечишь, а себя не можешь!

— Видно, срок мой пришёл, — бабка, кряхтя, перевернулась на бок.

— Сколько ж тебе лет, если твой срок уже пришёл!

Бабка начала беззвучно шевелить губами:

— Выходит, что 65 лет мне. Я родилась в апреле 1879-го. Правильно я посчитала?

— Правильно, — ответила Матрёна, она хорошо считала в уме. — Но это не повод помирать.

— Устала я от жизни, дочка! Ох как устала! — снова запричитала бабка.

Это было на неё не похоже.

— Если уж ты собралась помирать, старая, может, расскажешь напоследок о свой молодости, о своём милёнке.

— Ишь ты, какая любопытная! — глаза у бабки заблестели. — Может, и расскажу. Пойди к буфету, достань маленькую стеклянную вазочку.

Матрёна достала маленькую вазочку из прозрачного стекла. Она представляла собой женскую руку с обручальным кольцом, которая держала ёмкость для ландышей. Матрёна хорошо знала эту вазочку, такие ещё называли подбукетниками; по весне бабка ставила в неё ландыши, летом — полевые цветочки, а в холода прятала в буфете и никогда не разрешала играть с ней детям.

Бабка осторожно взяла вазочку в руки и погладила её:

— Знаешь, что это такое?

— Вазончик, — ответила Матрёна.

— Это не просто вазончик. Он выпущен на Мальцовском стекольном заводе в память о погибших в Русско-японской войне 1904-1905 годов. Я купила его много лет назад в память о погибшем женихе. Бабка замолчала, по её морщинистым щекам покатились слёзы.

— И ты до сих пор плачешь о нём? — поразилась Матрёна.

— А как же мне не плакать? — бабка вытерла слёзы. — Он же мой единственный, незабвенный.

Женщины помолчали.

Сады мои да сады зелёные,

По тем по садам а я всё ходила,

Да цветы, о, алые а я всё срывала,

Да во шёлков платок а я завязала,

Да на высокой да терем а