Немчик - Тико Кипиани

самый счастливый день в моей жизни! — дед любил произносить пафосные тирады на публике. — Даже в 1917 году, когда мы дали залп по Зимнему дворцу, я не радовался так, как сейчас!

— Давай неси свой наградной пистолет, попалим в небо! — перебил его Митрич.

— И то правда! Как же без салюта?!

Дед сбегал к себе, благо жил недалеко, а вернувшись, показал всем чёрный пистолет с тонким длинным дулом.

— Дед Федот, он у тебя боевыми патронами заряжен? — спросил его Ваня.

— А как же! Конечно, боевыми, затыкайте уши! — дед поднял пистолет над головой и, направив его в небо, нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел, и в ту же секунду дед пошатнулся, пистолет выпал из его руки. Старик упал как подкошенный, а на его рубахе стало проступать тёмное пятно. Минуту висела тишина. Потом женщины истошно закричали, Митрич бросился к распростёртому телу, прощупал пульс, и, повернувшись к присутствующим, с удивлением сказал:

— Преставился!

В полной тишине прозвучал голос Сёмы:

— Дед Федот сам себя убил?

— Нет, — ответил Митрич.

— Его убил кто-то другой? — не унимался мальчик.

— Нет, никто не хотел его убивать. Это шальная пуля, сынок. Такое бывает на войне.

На Томаровку спускалась ночь. Звёзд не было видно, небо всё ещё было затянуто дымом. Лишь луна мгновениями проглядывала сквозь редкие прорехи, чтобы осветить распростёртое на траве тело и стоящих вокруг него людей, которые, оплакивая умершего, не могли перестать радоваться тому, что враг изгнан с их земли.

Эпизод 27. Метрика

С приходом советских войск жизнь в Томаровке оживилась. Заработало радио, люди жадно слушали сводки информбюро, собираясь у громкоговорителя на центральной площади, дружно ходили на общественные работы — расчищать дороги, разбирать завалы, оставшиеся после жестоких боев за слободу, ремонтировать то, что можно было восстановить. Чувствовалось радостное единение, работа спорилась, хотя все по-прежнему недоедали. Девчата строили глазки солдатикам. Менялись вывески на учреждениях, восстановили работу органы советской власти.

Но была и другая сторона этой локальной победы: военные и сотрудники НКВД занялись выявлением предателей и пособников нацистов. К числу последних относились не только те, кто прямо участвовал в преступлениях на оккупированных территориях, занимал ответственные должности в оккупационной администрации или работал на врага, но и женщины, вступавшие в близкие отношения с немецкими солдатами и офицерами. Их ждала горькая судьба.

Однажды вечером к Повалихиным ввалилась встревоженная Настёна:

— Надо срочно поговорить, — бросила она с порога, не здороваясь. — И без свидетелей.

— Дети, марш на улицу! — скомандовала Матрёна.

— Мы не хотим, — завредничала Аня. — Мы так хорошо играем тут, а там дождь!

— Ладно, посидите в сенях. У нас важный разговор.

Дети нехотя перебрались в сени.

Женщины присели за стол, придвинули стулья поближе друг к дружке.

— Дела серьёзные, — быстрым шёпотом начала Настёна, которая теперь работала в сельсовете. — Особисты ищут баб, которые сожительствовали с немцами, буквально по дворам ходят. Расправу чинят скорую: на днях отправили в расход беременную от немца. Увели к оврагу в одной рубахе. Информация точная. Слышала от самого председателя. Баб, которые нарожали немчиков, отправляют в лагеря, а детей — в детдома.

Матрёна в ужасе закрыла лицо руками, под ложечкой засосало, резануло слово «немчик» — было в нём что-то уничижительное. Её мать, присутствовавшая при разговоре, запричитала:

— Ох, что же делать, что же делать?! — и со слезами на глазах посмотрела на Матрёну.

— Ты меня спрашиваешь? Я не знаю, мама! — Матрёна вскочила, быстро подошла к люльке, схватила Андрейку и прижала его к себе.

— Тише! Сядь! — приказала Настёна. — У меня есть одна мысль. Надо попросить председателя сельсовета, чтобы он выписал метрику Андрейке задним числом, ну, будто тот родился до войны.

— Да кто ж поверит, что четырёхмесячный ребёнок родился до войны? — подняла глаза Никитишна.

— Ну, был зачат до войны, а родился, скажем, в апреле сорок второго, а не сорок третьего. Петра же в июле сорок первого забрали?

— В июле, — отозвалась Матрёна.

— Ох, не пойдёт Михаил Петрович на подлог, он человек принципиальный, — возразила мать.

— Сейчас много баб приходит за метриками на детей, рождённых в оккупации, на самих детей вообще никто не смотрит, все истощённые, пойди пойми, кому сколько, — парировала Настёна. — Нужно просто привести свидетелей, которые подтвердят, что ребёнок родился, например, в прошлом году. Бабка Биджика подтвердит, что приняла роды, я засвидетельствую, Наташу Ширяеву ещё позовём, она хорошая, согласится подтвердить.

— Ой, не знаю, не знаю, — Никитишна сидела со страдальческим выражением лица. Ей снова, как тогда, после гибели мужа, хотелось лечь в кровать, накрыться лоскутным одеялом и не вставать никогда, предаваясь своему горю.

— Подруга, ты бумажки нужные собери, свидетельство о браке, что там ещё у тебя есть, — обратилась гостья к Матрёне. — Я сейчас сбегаю к Наташке и бабке Биджике. Действовать надо быстро. Времени на слёзы и причитания нет.

Утром Матрёна, Настёна и Наташа Ширяева молча сидели перед кабинетом председателя сельсовета Михаила Петровича Старосельцева, однорукого героя гражданской войны. В кабинете у председателя была бабка Биджика.

— Нет, нет и нет! — отмахивался одной рукой председатель. — Подлогом заниматься не буду. Ты под трибунал меня хочешь подвести?

— Михаил Петрович, мы с тобой прожили жизнь, а тут женщина молодая, своих троих воспитывает да ещё двоих сирот от умершей сестры. И мать у неё больная. Ну, пристал немчура, навалился, вытравить плод не получилось, вот и родила. Ну, сжалься над ними! Все ж пропадут, все!

Михаил Петрович зло смотрел на знахарку, от напряжения у него начал подергиваться глаз.

— Не хочешь, значит, помочь? — вызывающе спросила его Биджика.

— Не могу! — выдавил председатель.

— А если я напомню тебе, как ты просил меня спасти твою жёнушку, которая умирала от родовой горячки? Как боялся, что останешься с четырьмя малолетками на руках? Я спасла. И как ты мне потом клялся, что теперь навеки мой должник. Пришло время рассчитаться, председатель.

— Свидетели надёжные есть? — после долгой паузы произнёс Михаил Петрович.

— А как же!

Бабка быстро подбежала к двери и распахнула её:

— Заходите, бабоньки! — громко позвала она и незаметно подмигнула Матрёне, которая зашла последней.

Матрёна до последнего не верила, что всё происходит наяву и