Немчик - Тико Кипиани

с кровати уже второй день. Дети сидели голодные — готовить было некому. Старший племянник, девятилетний Ваня, умел варить борщ, жарить картошку и яичницу. Но продуктов в доме не было.

— Аньк, мать не встаёт? — вопрошала бабушка.

— Не встаёт, — отвечала девочка.

— Я слышу её голос.

— Она всё время что-то бубнит.

— А что она там бубнит?

— Говорит, что её Бог спас и что надо достать иконы. А что такое иконы?

— Господи, да она бредит! Аньк, потрогай ей лоб, горячий?

— Очень горячий, бабушка, как печка!

— Ох, беда! Ваньк, беги к Настёне, зови её, пока ваша мать не померла.

Настёна пришла быстро, оценила ситуацию, отправила Ваню в медсанчасть к военному фельдшеру, а сама принялась обтирать Матрёну уксусом.

«Надо же, о Боге вспомнила», — удивлялась Настёна, слушая Матрёнин бред. По-человечески ей было жалко соседку: тело у той было совсем детское, ноги и руки, как палочки — и как только детей рожала! — личико заострилось. «Ох, и вправду может помереть!» — внезапно перепугалась Настёна.

— Сёмк, беги к бабке Биджике, скажи, мать в горячке, помирает. Пусть несёт свои снадобья.

Ваня привёл военного фельдшера. Тот осмотрел Матрёну, покачал головой:

— Состояние критическое. Сильные лекарства ей давать нельзя, можно причинить вред плоду. Продолжайте уксусные обтирания. Если переживёт кризис, будет жить.

Вслед за фельдшером приковыляла Биджика, посмотрела на Матрёну, мечущуюся в бреду, что-то нашептала, потом стала по чайной ложке вливать в рот больной своё зелье — та немного поутихла.

— Дети не кормлены небось, — встрепенулась знахарка. — Есть хотите? — повернулась она к детям, которые тихо лежали на печи.

— Хотим! — хором ответили дети.

— И я ничего не ела, крошки маковой во рту с утра не было, — начала жаловаться Никитишна.

— Ты, старая, не причитай, — оборвала её Биджика. — Давно бы сама встала, накормила внуков и себя.

— Да как же я встану, если я столько лет не встаю!

— Не встаёшь, потому что решила не вставать. А теперь придётся! Заездила дочь до смерти! Кто за ней будет ухаживать? Я не могу тут у вас денно и нощно сидеть. И Настёна не может.

— Конечно, не могу, у меня своих дел полно, — откликнулась деваха.

— Настёна, надо что-то приготовить детям и этой ленивой старухе. Давай, займись этим, — скомандовала Биджика.

— Да у них и готовить-то не из чего. Схожу-ка я к себе, принесу еды.

Только за Настёной закрылась дверь, как Никитишна снова запричитала:

— Ох, Биджика, горе мне! Помирает моя вторая дочка.

— Ты чего это опять распричиталась? — рассердилась Биджика. — Рано её ещё хоронить.

— Помирает, помирает! Она сегодня в бреду говорила, что её Бог спас, и спрашивала про бабушкины иконы, просила их развесить по дому. Собирается на тот свет.

— Иконы, говоришь, просила? — удивилась Биджика. — Это хорошо, это очень хорошо!

Знахарка сняла с себя ладанку на шнурке, которую тайно носила под одеждой, и надела её на Матрёну:

— Бог всем помогает, и сирым, и убогим, а особенно любит помогать грешникам, чтобы они избавлялись от грехов.

Биджика склонилась над Матрёной и снова принялась что-то тихо нашёптывать.

Ох, матушка, ох, тошно,

Ой, государыня, ох, мне грустно,

Ох, да ж умерети я з горя да хочу.

Ох, не ўмирай ты, моё дитетко,

Ох, не ўмирай ты, дитё милое,

Ох, да з горя доле поживёшь.

Ох, не привезть ли табе, моё дитетко,

Ох, не привезть ли табе, дитё милое,

Ох, да духовнаго табе да попа.

Ох, ну ж тебе, моя матушка,

Ох, ну ж тебе, моя государыня,

Ох, да с духовны, о, тебе с попом.

Ох, приведите вы мне, моя матушка,

Ох, приведите, моя государыня,

Ох, да вы мне з Дона, ох, казака,

Ох, у казака, ох, кудерцы,

Ох, у казака кудри русаи,

Ох, да по плечам жа, ох, они лежат.

Эпизод 22. Долгое выздоровление

День как-то пережили — Матрёна не померла, Никитишну и детей накормили, — но предстояла ещё ночь. Настёна и Биджика договорились по очереди дежурить у постели больной.

— Глаз смыкать нельзя, особенно под утро. Чуть ослабишь бдительность, а больная раз — и уже испустила дух. Под утро они особенно любят помирать, — наставляла Настёну знахарка.

Ночь выдалась тяжёлой. Матрёна опять бредила, металась, звала своего Ханса. Даже грубоватая Настёна прониклась к ней состраданием.

«Это ж надо так любить мужчину! — думала Настёна, протирая пылающий лоб соседки марлей, смоченной в уксусе. — И на пороге смерти думает о нём. Мужем пренебрегла ради врага. Что же это за любовь такая окаянная?»

Глядя на тяжёлую жизнь замужних подруг, Настёна часто ловила себя на мысли, что радуется своему одиночеству. Она не хотела видеть чье-либо пьяное рыло рядом с собой, слышать брань и терпеть побои. Она вообще ничего не хотела терпеть. А ведь Петруха бил Матрёну, пил, матерился. Ханс же, такой утончённый, обходительный, даром что немчура, — как тут не влюбиться! Если бы ей подвернулся такой же мужчина, как Ханс, только русский, пошире в плечах и покрепче, ну и чтобы волосы светлые, брюнеты ей не нравились... Настёна вздохнула.

К утру температура у Матрёны спала, и она пришла в себя. Рядом с ней на стуле, свесив голову на грудь и похрапывая, спала её воинственная соседка. Матрёна почему-то не удивилась. Она попыталась встать, но все предметы вокруг неё вдруг потекли и в глазах потемнело.

На улицу Матрёна вышла только через месяц после этих событий, да и то в сопровождении Настёны. От слабости у неё кружилась голова, но крепкая Настёна удерживала подругу от падения. Матрёна смотрела на окружающий мир, и всё казалось ей внове.

— Считай, что ты родилась во второй раз, подруга, и теперь заново учишься ходить, — пошутила Настёна, которая никогда не теряла присутствия духа.

— Я так себя и чувствую, — ответила ей Матрёна, вдыхая всё ещё морозный мартовский воздух. — Ох! — схватилась она за живот.

— Что? Что? — заволновалась Настёна.

— Всё в порядке! — Матрёна повернула к ней своё исхудавшее лицо, на котором расплывалась улыбка. — Ребёночек сильно толкнулся!

— Не пугай меня так больше!

Настёна строго посмотрела на соседку,