Немчик - Тико Кипиани

— Ты мой солнечный луч! — она принялась целовать Ханса.

— А ты моя Wasserlilie!

— Нет, я кувшинка!

— Хорошо, ты моя кувшинка!

Матрёна повалила Ханса на траву. Он не сопротивлялся.

Солнце, поднимаясь, осветило большой луг, где у самой заводи на траве покорно лежал мужчина и позволял женщине страстно целовать себя. Когда она захотела лечь рядом с ним, он не дал ей этого сделать, чтобы она не намочила платье в росе. Но платье всё равно намокло, когда его бросили на траву.

Эпизод 17. Прощание

В тот июльский вечер Ханс вернулся поздно, Матрёна уже спала. Он растормошил её.

— Утром мы выступаем! — взволнованно произнёс он. — Это наша последняя ночь, Марта!

Сон слетел с неё в одно мгновение. Внутри у неё всё задрожало.

— Нет! — закричала она. — Нет, я этого не перенесу! Как же так? — она закрыла лицо руками, слёзы катились у неё градом.

— Не плачь, не плачь, — обнял её Ханс. — Я обязательно вернусь за тобой. Обещаю, Марта! Запомни этот день. Двадцатое июля 1942-го. Когда мы с тобой снова встретимся, мы вспомним этот день и посмеёмся над нашими слезами и страхами. В нашем распоряжении четыре часа. Я сейчас быстренько соберусь, подожди немного.

Матрёна перестала плакать и молча наблюдала, как Ханс складывает свои вещи: рубашки, серые кители с малиновыми петлицами, бриджи с такими же малиновыми лампасами, высокие сапоги, аптечку, бритвенные принадлежности… Он что-то говорил ей, стараясь ободрить. Но она не улавливала смысла сказанного. Звуки его голоса доносились будто из другой реальности. Матрёна вспомнила слова Ханса о том, что каждое мгновение имеет свою цену. И подумала, что оставшиеся им часы и минуты слишком дороги, чтобы проплакать их впустую.

— Всё готово! — бодро отчитался Ханс и, раздевшись, забрался в постель. — Теперь я весь твой.

Она прижала его к себе.

— Подожди, — он потянулся за презервативом, но не нашёл его. — Смешно, кондомы закончились, улыбнулся он.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Обойдёмся без них.

Невозможность любви придавала их чувствам особую силу, сжигала изнутри. Они дарили друг другу немыслимые прежде ласки, обретали друг друга каждое мгновенье — и каждое мгновенье умирали. Надеясь на лучшее, они понимали: обещанной встречи может и не быть — и прощались навеки.

В последнюю минуту, когда штабной автомобиль уже сигналил у ворот, Ханс снял с руки дорогие швейцарские часы и вложил их в руку Матрёне.

— Возьми, будешь отсчитывать по ним дни и часы до нашей встречи. И помни: не каждая пуля попадает в цель. Я вернусь!

Она стояла босая на крыльце и смотрела ему вслед, стараясь запомнить его образ. У калитки он обернулся и помахал ей рукой. «Ушёл, как Лоэнгрин, — подумала Матрёна. — Теперь надо не умереть от тоски».

Выйду я, да я, девушка,

Выйду я да на улицу,

Я на улицу на широкую,

Я на мураву на зелёную.

Соберу себе карагод

Супроти своих ворот,

Супроти батюшки,

Супроти родимого.

Батюшка у ворот стоить,

Родимый на меня глядить.

Да он глядить, поглядае,

Играть в волю не давая.

А я, млада, игралива,

Уходом уходила,

Светло платье уносила.

Государь мой батюшка,

Государь мой родимый.

У меня игра недоиграна,

Песенка недосказана.

Да не довоженный таночек[15],

Не забавленный дружочек,

Да не дудками,

Да не гудками,

Не звонкими ладонями,

Не чистыми поговорами.

Эпизод 18. Скучное время

Матрёна тяжело переживала разлуку с Хансом. От тоски у неё временами опускались руки, но надо было тянуть лямку. Матрёна по-прежнему работала в офицерской столовой, немцы никуда не уходили, и оставалась надежда, что однажды Ханс вернётся.

Через некоторое время после его отъезда Матрёна почувствовала неладное: внезапные приступы дурноты, головокружение. Сначала списывала всё на жару и сильные душевные переживания, но, когда однажды утром её вырвало после выпитого залпом стакана молока, она поняла, что понесла.

Сначала Матрёна не хотела ничего говорить матери. Но потом подумала, что та всё равно заметит перемену в её физическом состоянии, и решила признаться сразу.

Вечером после работы она присела на кровать Никитишны:

— Мама, мне нужно сказать тебе что-то важное.

Никитишна повернула к ней измученное болезнью лицо:

— Ну, говори.

— Я беременна.

Мать аж подскочила:

— Как это — беременна? От кого?

— От того немецкого офицера, который нам всё это время помогал. Ханс, ты его знаешь.

— От немчуры?! Да как ты могла!

— Мы все живы благодаря ему, — попыталась объясниться Матрёна.

Но мать в приступе ярости схватила её за руку и впилась в неё ногтями:

— Ах ты, продажная девка, я тебе сейчас все патлы-то повырываю!

С искаженным от злобы лицом Никитишна потянулась руками к волосам дочери, но та увернулась и отскочила. На её руках виднелись глубокие царапины от материнских ногтей. Когда мать злилась, с неё мгновенно слетал налёт интеллигентности, и она начинала изъясняться, как необразованная деревенская женщина.

— Продалась немчуре, всех нас опозорила: меня, отца, мужа, детей! — кричала она. — Как людям в глаза смотреть теперь?! Стыд-то какой! Курва!

Вдруг Никитишна начала с рыданиями рвать на себе волосы.

— Мама, мама, не надо! — Матрёна бросилась к ней, но та оттолкнула её от себя, продолжая в бессилии рвать волосы и царапать себе лицо.

Матрёна с ужасом смотрела на измождённую женщину, истерзанную болезнью, и сострадание боролось в ней с ужасом. «Если родная мать так реагирует, что же будут говорить чужие люди!» — она вдруг ясно представила себе безрадостную перспективу.

Никитишна внезапно успокоилась и твёрдо сказала:

— Иди немедленно к бабке Биджике, она поможет вытравить плод.

— Не пойду! — так же твёрдо ответила Матрёна. — Я не хочу умереть, как Альбина, из-за неудачного аборта. Если я умру, что будет с детьми, с тобой?

— Ой, горе мне!

Мать снова принялась рыдать, но в её голосе не было прежней злобы. Это были слёзы человека, в бессилии смирившегося со своей судьбой.

— Мама, мамочка, — бросилась к ней Матрёна.

— Как же мы будем теперь жить? — причитала мать.

— Как-нибудь проживём.

— А этот твой Ханс — он вернётся?

—