Немчик - Тико Кипиани

Бабка перекрестилась:

— А муж-еврей, с ним-то что?

— Его дома не было, когда жену и сына забирали. Чудом спасся. Люди его спрятали.

— Имя её известно?

— Да, Тамара Лившиц, в девичестве Савицкая. Учительница.

Матрёна зарыдала в голос.

— Муж её — еврей Семён (Соломон) Лившиц, часовщик, — продолжал дед. — А сына их звали Лёва.

— И за Тамару, и за Лёву буду молиться, — тихо произнесла бабка. — За всех невинноубиеннных.

Она низко опустила голову и, не обращая внимания на окружающих, начала беззвучно шевелить губами, перебирая чётки.

— Дедушка, а офицерское казино когда бомбили? До того… или после? — внезапно спросила Матрёна.

— До того, милая, до того. Казино разбомбили второго февраля, а заключенных из кацета расстреляли пятого или шестого.

— Ты не думаешь… — начала Матрёна.

— Думаю, — не дав ей договорить, ответил дед, на его лице блуждала сардоническая улыбка. — Это их месть за бомбёжку офицерского казино. Партизана Семёна Попова замучили до смерти за наводку для наших лётчиков. И за каждого раненого и убитого офицера расстреляли минимум по десять человек.

Они помолчали.

— Ты была права, дочка. Если бы я знал, чем это всё закончится, я бы лично защищал это чёртово казино.

Дед Федот и Матрёна разошлись по домам, так и не притронувшись ни к выпивке, ни к закуске, выставленной Биджикой. Бабка продолжала свою беззвучную молитву, изредка шумно хватая воздух.

Пока Матрёна шла к дому под порывами весеннего ветра, она представляла, как её саму, её немощную мать и детей заставляют раздеваться на морозе. Представляла, как она идёт в сарай, прикрывая руками срам, а мать идти не может, ползёт, и немцы подгоняют её прикладами. Как цепляются дети за её голые руки, как она поворачивается лицом к расстрельной команде и видит Ханса. Он направляет на неё автомат и извиняющимся голосом говорит ей:

— Прости, это война. Я не могу тебя жалеть. Ты жена моего врага.

Она снова и снова зачем-то прокручивала в голове эту картинку и пришла домой чуть ли не в истерике. В горнице горел свет. Ханс ждал её.

— Ты знаешь о массовом расстреле на камышитовом заводе? — спросила она его с порога.

— Знаю, — ответил он.

И, помолчав, добавил:

— Я бы никогда не принял такого решения. Я профессиональный солдат и не воюю с мирными людьми. Но я не могу обсуждать приказы своего руководства.

— А если бы тебе приказали расстрелять этих людей, ты бы их расстрелял?

— Мне не приказывали.

— Почему убили мирных людей, евреев? Нашего детского врача, маленьких детей? Они же не были коммунистами или красноармейцами.

— Я не считаю, что мы, немцы, полубоги и что евреи чем-то хуже нас. По этому вопросу я не согласен с фюрером. Но я под присягой.

Матрёна бессильно опустилась на стул:

— Как с этим жить, скажи? У меня перед глазами стоит картинка, что это меня, мою маму, моих деток раздевают догола и ведут на расстрел. А ты целишься в нас из автомата.

Она разрыдалась. Он молча подошёл к ней, взял в охапку и отнёс в спальню. Раздел, уложил, как ребёнка, в постель, долго сидел рядом, смотрел на неё, гладил, утешал, пока она не уснула. А потом ещё долго курил на крыльце.

Из приказа Рейхенау:

Солдат в Восточном крае не только боец по правилам военного искусства, но и носитель неумолимой народной идеи и мститель за все зверства, которые были учинены немецкому и родственному ему народу. Поэтому солдат должен иметь полное понимание необходимости сурового, но справедливого искупления еврейского недочеловека. Он имеет дополнительную цель пресечь в зародыше любые восстания в тылу вермахта, которые, как показал опыт, всегда были спровоцированы евреями[14].

Эпизод 15. Родовое поместье

Матрёна думала о Хансе каждую минуту, он заполнил всё её существо и всё её жизненное пространство. Она была как никогда ласкова с детьми и матерью, работа спорилась в её руках. Находясь рядом с ним, она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Но наедине с собой она проваливалась в бездну страха. Ей хотелось, чтобы война поскорее закончилась, чтобы Красная Армия победила, чтобы с улиц Томаровки исчезли немцы, не хотела даже слышать немецкую речь. После всех творимых ими зверств в её душе зародилась ненависть к ним. К ним, но не к Хансу. Матрёна не хотела победы Германии, но боялась потерять Ханса. Она не знала, жив ли её муж. И страшилась его возвращения. Что он сделает с ней, когда узнает, что она крутила любовь с немецким офицером? Убьёт?

Перспектива переезда в Германию казалась Матрёне нереальной. Хотя Ханс теперь постоянно рассказывал ей о красотах своей родины, о достопримечательностях Берлина, о своей семье, о доме, в котором родился и вырос.

Из любопытства Матрёна просила его, чтобы он описывал ей обстановку каждой комнаты своего дома. Поражалась тому, что в доме Ханса каждый имел свою спальню и ванную комнату, где, помимо умывальника, унитаза и ванны, стояло удивительное устройство под названием «биде». А Ханс поражался тому, что ни разу не встретил биде на оккупированной территории. И они оба хохотали над этим.

— Ты городской житель. Наверно, трудно тебе привыкнуть к сельской жизни и к отсутствию удобств? К туалету на улице, баньке, которую надо топить дровами?

— Почему же, сельскую жизнь я хорошо знаю. У моего деда есть имение под Бреслау — почти сто гектаров земли, пятьдесят коров, восемь лошадей, другая скотина. В детстве я проводил там каждое лето. Так что я и коров пасти умею, и за лошадьми ухаживать, и верховой езде обучен. Хотя в доме деда были все удобства.

— Твой дед — настоящий помещик! — изумилась Матрёна. — Сто гектаров земли!

— Мой дед из аристократического рода фон Риттенов. Голубая кровь. Раньше у моих предков были большие земельные владения. Дед до сих пор переживает, что у него нет сына и продолжателя рода фон Риттенов.

— А кто унаследует это имение?

— Видимо, я. Если останусь жив.

— Не говори так! — Матрёна закрыла ему рот ладонью. — Ты обязательно останешься жив. Пообещай мне, что выживешь! Ради меня.

Она хотела убрать руку, но Ханс прижал её ладонь к своим губам и несколько раз поцеловал.

— Я обязательно выживу,