Немчик - Тико Кипиани

на второе февраля сослуживцы Ханса уехали в офицерское казино. Примерно в четыре утра во дворе послышалась громкая немецкая речь, и кто-то стал колотить в дверь. Товарищи Ханса так не делали. Он вышел на крыльцо. Матрёна слышала, как он перекинулся несколькими фразами с ночными гостями и тут же вернулся. Включил свет и стал молча одеваться. Лица на нём не было. Таким Матрёна ещё никогда его не видела.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовалась она.

— Потом расскажу. Спи!

Матрёна слышала, как от дома отъехал автомобиль. Всё стихло. Но спать она не могла, интуитивно понимала: произошло что-то ужасное. Друзья Ханса так и не вернулись с гулянки. Возможно, причина была в этом.

Ханс объявился лишь следующей ночью и был в стельку пьян. Есть и пить не стал, молча разделся, рухнул на кровать и провалился в сон. К Матрёне даже не прикоснулся. И лишь утром рассказал ей о произошедшей трагедии:

— Прошлой ночью русские разбомбили офицерское казино.

Матрёна охнула.

— Наводку летчикам дал один партизан, — продолжил Ханс. — Все офицеры, которые находились в это время в казино, либо погибли, либо ранены. Это почти сто человек. Моих друзей в числе живых нет.

Ханс рассказывал страшную новость бесстрастным голосом, и от этого было ещё страшнее.

Матрёна искренне жалела погибших парней Ханса, она привыкла к ним за эти месяцы, узнала их имена. И они тоже привыкли к ней и по примеру Ханса угощали её детей шоколадом и галетами, играли с её племянниками. Особенно хорошо к мальчикам относился Отто — высокий, ладный парень с копной пшеничных волос и улыбчивыми васильковыми глазами. Все они были не женаты, и никто не оставил после себя потомства. Но за незнакомого партизана её сердце болело больше. Она знала, что его будут жестоко пытать, прежде чем убьют.

— Я очень сожалею, Ханс. Мне так жаль твоих ребят! Я привыкла к ним за эти месяцы и полюбила их.

— Спасибо!

— Партизана поймали?

— Да.

— Что с ним будет?

Ханс резко повернулся к ней:

— А как ты думаешь? — в его глазах блеснула холодная ярость.

— Его убьют? — прошептала Матрёна.

— Да, его убьют, казнят. Но сначала с ним будут долго разговаривать. И я сам хочу спросить с него за каждого из своих погибших товарищей.

— Ты будешь его пытать? — ужаснулась Матрёна.

Ханс внимательно посмотрел на неё:

— Не буду, есть другие люди для этого. Но хочу на это посмотреть.

Матрёна побелела. Он заметил это. Взял её за руку и неожиданно мягко сказал:

— Я знаю, ты жалеешь этого партизана, потому что он русский. Но это война. И он мой враг. Я его жалеть не могу. Он тоже не пожалел моих друзей, потому что они его враги. Сейчас разбирают завалы на месте казино. Мне нужно поехать и опознать останки моих парней. Если что-то найдут. Поверь, это очень тяжело.

Ханс встал из-за стола. Матрёна вдруг осознала, что и он нуждается в сочувствии. Она обняла его:

— Прости, прости!

Ханс тоже обнял её и погладил по спине:

— Мы ещё поговорим. Сейчас мне нужно ехать.

Он поцеловал её и быстро ушёл. А она так и осталась стоять, думая о том, что один и тот же человек, который рассказывал сказки её детям, вдохновенно играл Шопена, теперь собирается пытать партизана или смотреть, как его пытают, что в её понимании было одно и то же. Но разлюбить Ханса было выше её сил.

Из приказа Рейхенау:

В случае применения оружия в тылу армии со стороны отдельных партизан, применять в отношении их решительные и жестокие меры. Эти мероприятия распространяются также и на мужское население с целью предотвращения возможных с его стороны покушений. Пассивность многочисленных якобы антисоветски настроенных элементов, занимающих выжидательную позицию, должна уступить ясной решимости активно сотрудничать в борьбе против большевизма.

Если они не идут на это, то пусть не жалуются на то, что с ними обращаются как с приверженцами советского строя. Страх перед германскими мероприятиями должен быть сильнее угрозы со стороны бродячих большевистских остатков.

Эпизод 12. Свадебный наряд

У стен Архангельского храма немцы устроили воинское кладбище. К февралю 1942-го там уже было несколько десятков могил. На этом кладбище похоронили и сослуживцев Ханса.

Через несколько дней после похорон Ханс стал разбирать их вещи. В вещмешке Отто обнаружились красивые красные хромовые сапожки с каблучком-рюмочкой и шнуровкой впереди. Ханс позвал Матрёну:

— Тебе знакома эта вещь?

— Это же мои сапожки! — всплеснула руками она. — Где ты их нашёл?

— В вещах Отто.

— Эти сапожки хранились в мамином сундуке. Мы не успели всё спрятать перед вашим приходом.

— Ты злишься на него за то, что он взял их?

— Нет. Разве на мёртвых можно злиться?

— Ты права. Он был хорошим парнем. На войне со временем все привыкают грабить. Иногда делают это просто по привычке. А порой даже не могут воспользоваться награбленным. Так что твои сапожки вернулись к тебе.

Ханс повертел сапожки в руках, а потом протянул их Матрёне:

— Надень!

Матрёна долго зашнуровывала сначала правый, а потом левый сапожок. Всё это время Ханс неотрывно смотрел на неё. Наконец она встала и прошлась по комнате. Ханс залюбовался на неё:

— Очень красивые!

— Эти сапожки мой дедушка ещё до революции стачал для моей мамы. На её свадьбу. А мама мне их передала. И я тоже в них выходила замуж. Фамильная ценность.

— Твой дед был большим мастером. Красивая обувь и в Германии дорого стоит. А какое у тебя было свадебное платье? Белое, с фатой?

— Нет. У нас принято на свадьбу надевать традиционный костюм. У каждой девушки он есть.

— Он сохранился?

— Да, я успела его припрятать.

— Можешь показать?

Матрёна принесла большой холщовый мешок, в котором среди тряпок был спрятан её свадебный наряд.

— Вот, смотри!

Она разложила вещи на столе. Основу костюма составлял чёрный шерстяной косоклинный сарафан без складок, сильно расклешённый книзу. По подолу и на груди он был украшен серебряными и золотыми позументами, а по подолу — ещё и лентами. Сарафан был укороченным, чтобы из-под него были видны сапожки. К нему прилагался чёрный фартук, также украшенный понизу позументом и лентами. Рубаха с вышивкой в виде растительного узора и кружевом состояла из двух частей: верхней (стан)