Немчик - Тико Кипиани

— Значит, ты из интеллигенции.

— Да, наверно.

— А почему не стал музыкантом или учителем?

— Мой дед по материнской линии хотел, чтобы я стал профессиональным военным, потому что он сам профессиональный военный, а сыновей у него не было. Я его единственный внук. Все остальные — девочки. Когда я появился на свет, мое будущее было предопределено.

— А ты этого хотел? Хотел идти на войну?

— Меня всегда интересовало военное дело. После гимназии я окончил военную академию в Берлине. Мои отец и дед воевали в Первую мировую войну. Отец получил тяжёлое ранение, и на этом его военная карьера закончилась. А дед прошёл войну без единого ранения. В моей семье все мужчины воевали. Война — это такое же естественное состояние, как мир. Люди либо залечивают раны от предыдущих войн, либо готовятся к новым. Иного не дано. Иногда война — это единственный способ восстановить историческую справедливость.

— А какую историческую справедливость сейчас восстанавливает Германия?

— Мир плохо обошёлся с нами в Первую мировую войну. И особенно Франция. Германия была вынуждена платить огромные, непомерные репарации. Мы потеряли территории и потеряли уважение к самим себе. Германский народ был унижен. Поэтому нынешняя война — это не только способ вернуть утраченные земли и приобрести новые, но и способ вернуть Германии величие, показать миру, на что способен немецкий народ. Тысячелетняя история Рейха не может быть перечеркнута по чьей-то прихоти.

Ещё одна причина — фюрер хочет освободить мир от коммунистической угрозы. Для этого надо разгромить очаг коммунизма — Советский Союз. Большевики причинили русскому народу огромное зло. Если Германия победит, это даст вам долгожданное освобождение.

— Ты очень красиво говоришь, — Матрёна не вполне поняла первую часть тирады Ханса про унижение немецкого народа, но его речь звучала вдохновенно. — А тебе не страшно убивать других людей на войне или быть убитым самому?

Ханс не сразу ответил ей, точнее пропел, на немецком[6]:

Nun adjö, Luise, wisch ab das Gesicht,

eine jede Kugel, die trifft ja nicht;

denn träfe jede Kugel apart ihren Mann,

wo kriegten die Könige ihre Soldaten dann!

Die Musketenkugel macht ein kleines Loch,

die Kanonenkugel ein weit grösseres noch;

die Kugeln sind alle von Eisen und Blei,

und manche Kugel geht manchem vorbei.

На прощанье, Луиза, вытри слёзы с лица,

Ведь не каждая пуля найдет храбреца.

Если б каждый выстрел открывал дорогу в ад,

Где бы короли набирали солдат.

Пусть пули из мушкета лишь дырочку пробьют,

А пушечные ядра нас в клочья разнесут —

Нет мозга у железа, нет глаза у свинца,

Вернуться невредимым есть шанс у храбреца.

— О чём эта песня?

— Это куплеты из старого прусского марша. В них поётся о том, чтобы женщина не плакала, провожая мужчину на войну. Не все пули попадают в цель. И если бы каждая пуля достигала цели, где бы короли набирали солдат? Мушкетная пуля может сделать маленькую дырочку, а пушечное ядро — большую, но это всего лишь свинец и железо, и многих из нас они даже не задевают.

— Ты совсем не боишься умереть?

— Умереть за Великую Германию — это большая честь. Мы все мечтаем об этом. И не думаем о смерти, как о чём-то очень страшном.

— Однако ты строишь планы на будущее.

— Каждый человек строит планы на будущее. В любой ситуации.

— Всё равно ты не похож на вояку, — Матрёна взяла его за руку. — У тебя такие длинные пальцы, как у музыканта.

— Я умею играть на рояле, — Ханс не спешил убирать руку, он сжал пальцы, и теперь Матрёнина рука оказалась в его руке. — Мама настояла на том, чтобы учить меня музыке. Это было её условие. Я хорошо играю. Если бы здесь был рояль, я бы тебе показал.

— Раньше в старой библиотеке стоял рояль, — вспомнила Матрёна. — Это дом, где расположен ваш штаб.

— Точно, рояль и сейчас там стоит! Пойдём туда! — обрадовался Ханс. — Мне очень хочется поиграть для тебя.

— Нас не пустят, — попыталась удержать его Матрёна. Ей не хотелось уходить из дома в морозную январскую ночь.

— Меня не могут не пустить, я офицер Генштаба[7], — временами Ханс был очень упрям.

Эпизод 10. Шопен

Старая библиотека располагалась в доме, который до революции принадлежал местному купцу Шевченко. Когда библиотека переехала в новое здание, купеческий дом отдали под одно закрытое учреждение. В доме осталась роскошная массивная купеческая мебель вместе с роялем. Он стоял в бывшей гостиной, которая теперь стала местом отдыха штабных офицеров. Дежурный открыл гостиную для нежданных посетителей и включил нижний свет — настенные бра. В штабе было тепло — Ханс и Матрёна сняли верхнюю одежду, положили её на одно из кресел и прошли к роялю.

Ханс сел на банкетку, поднял крышку рояля, потёр руки одна о другую, чтобы разогреть их, и притронулся пальцами к клавиатуре. Матрёна встала рядом, облокотившись на инструмент.

Полилась музыка, от которой у Матрёны защемило сердце. Рояль был немного расстроен, но Матрёна этого не замечала. Она не сводила глаз с длинных, изящных пальцев Ханса, которые буквально летали по клавиатуре, и чувствовала, как любовь переполняет всё её существо. Она никогда ни к кому не испытывала подобных чувств, разве что к детям, когда они были ещё младенцами. Это была та самая безусловная любовь, о которой говорится в Священном Писании, что она «не ищет своего». Бабка Биджика знала много цитат из Писания, и Матрёну эта цитата когда-то поразила. Ей хотелось прикоснуться к худым щекам Ханса, гладить их и целовать, гладить и целовать… Но почему-то она уже знала, что он не примет такого умилительного отношения к себе. Этот мужчина не нуждался ни в жалости, ни в опеке, ни в материнской заботе. Он сам организовывал жизненное пространство вокруг себя, наполняя его деятельной энергией, заботой и любовью. Матрёна любила его и в то же время — боялась любить. Боялась, что не сможет дать ему того, в чём он нуждается, не сможет конкурировать с