Немчик - Тико Кипиани

— Ради тебя, — прошептала Марта.

Они обнялись, и Ханс крепко прижал её к себе. Он думал о том, что однажды эта война закончится победой Германии, и тогда он повезёт свою Марту в Берлин, познакомит её с родителями, которые обязательно благословят их союз. А потом повезёт Марту в Бреслау, в имение к деду, и они будут пить там парное молоко и кататься на лошадях.

— Ты умеешь ездить верхом? — неожиданно спросил он.

— Да, умею. И даже без седла! — похвасталась она. — Меня отец в пять лет начал учить верховой езде. И сестру тоже. Мы и в ночное с ним не раз ходили.

— Что означает «ночное»?

— Это когда табун пасут ночью. Лето в средней полосе очень жаркое, слепни и мухи носятся тучами. Поэтому лошадей выгоняют из стойла в поле на ночь, а на утренней заре табун возвращается.

Ханс с удивлением подумал, как мало он знает о своей Марте. А вслух произнёс:

— Пожалуй, мне стоит взять лошадей в конюшне, и мы с тобой поедем кататься. Хочешь?

— Конечно, хочу! — воскликнула она.

Ханс теперь часто брал осёдланных лошадей, и они с Матрёной уносились далеко в поля в поисках укромных мест, где можно было предаться любви. Как только начались эти конные прогулки, скрывать их любовную связь стало невозможно.

Матрёна ловила на себе завистливые взгляды соседок, но вслух её никто не осуждал, как, впрочем, и других женщин, которые крутили романы с немцами.

В то время каждый выживал, как мог, и никто из селян не знал своих перспектив: когда закончится эта проклятая война и какая власть после этого установится. Некоторые считали, что немцы пришли навсегда, и пытались приспособиться к новым обстоятельствам. Прямое сотрудничество с врагом оправдывали тем, что Красная Армия свой народ не защитила, оставив людей на произвол судьбы.

Из-за близости с немецким офицером Матрёна избегала многих проблем, с которыми сталкивались другие слобожане. У её семьи была крыша над головой и еда, ей не грозили никакие повинности и репрессии со стороны оккупационных властей. И главное, рядом с ней находился любящий мужчина.

Постепенно Матрёна тоже свыклась с мыслью, что новая власть установилась навсегда. В пятидесяти километрах от Томаровки проходила линия фронта, и там время скручивалось вихрем, сжималось и плавилось в огне. А здесь, в слободе, была пасторальная картинка из дореволюционного лубка.

Эпизод 16. Одолень-трава

Однажды под утро Матрёне приснился сон, что на шею ей села бабочка и щекочет её своими усиками. Матрёна отгоняла бабочку, но та садилась снова и снова, пока Матрёна не хлопнула себя по шее и не проснулась от этого. Она, как это нередко происходило, заснула с детьми, укладывая их. А улыбающийся Ханс склонился над ней и щекотал её травинкой.

Светало, по окрестностям разносился громкоголосый птичий щебет. Увидев, что Матрёна проснулась, Ханс поцеловал её:

— Доброе утро, Марта! — прошептал он, чтобы не разбудить её детей и мать.

— Доброе утро! — прошептала Матрёна и снова закрыла глаза.

Он опять её поцеловал:

— Не могу спать. Просыпайся, пойдём погуляем.

— Кто же ходит гулять в такую рань?

— Мы пойдём.

Матрёна нехотя поднялась. На самом деле ей очень нравилось, когда Ханс целовал её сонную по утрам.

Они шли, взявшись за руки, по залитой розовым светом просёлочной дороге, которая вела к реке. Вокруг не было ни души. Только многоголосый птичий щебет сопровождал их. Внезапно птицы разом умолкли.

— Солнце вот-вот взойдёт, — тихо сказала Матрёна.

— Откуда ты знаешь? — улыбнулся Ханс.

— Птицы всегда умолкают перед восходом солнца.

Был конец июня. Дни стояли жаркие. Ханс был в туфлях на босу ногу и в одних брюках с подтяжками. Матрёна надела белое ситцевое платье в мелкий розовый цветочек. Обуваться она не стала, пошла босиком. Внезапно Ханс остановился:

— Почему ты не обулась? Так можно поранить ноги. Давай вернёмся, и ты обуешься.

— Не переживай, я летом всегда хожу босиком. Так что ноги у меня привычные. Обуваюсь, только если надо идти в центр или на работу.

— Хорошо. Не буду переживать.

— А куда мы идём?

— Я нашёл у реки очень красивое место. Там много цветов. Ты же любишь цветы?

Матрёна закивала. Пётр никогда не дарил ей цветов. А Ханс часто приносил букетики.

Дом Матрёны стоял на левом, низком берегу Ворсклы, где было много заливных лугов. Ниже по течению можно было встретить заболоченные участки. Ближе к реке дорога сужалась, пока не превращалась в тропинку, которая выходила к местам купания. Здесь росли плакучие ивы, их ветви склонялись до самой воды. Парни и девушки из слободы обычно ходили сюда купаться вместе, только раздевались на расстоянии друг от друга. Заходили в воду по отдельности, прикрывая причинные места, а уже в воде плавали вместе и резвились кто во что горазд. Река была мелководной, у левого берега — не глубже полутора метров. Но у высокого правого берега были омуты глубиной по четыре метра и больше. Девушки туда обычно не заплывали.

— Искупаемся? — предложила Матрёна.

— Ещё немного пройдём и искупаемся, — ответил Ханс.

Они шли вверх по течению реки среди ив, пока не достигли открытой местности. Здесь начинались заливные луга. Ханс повёл Матрёну к небольшой заводи, в которой плавали огромные листья кувшинок. Дойдя до воды, он остановился:

— Эти цветы у нас называют Seerosen, Seelilien, Wasserlilien.

— Водяные лилии, что ли? — засмеялась Матрёна. Общаясь с Хансом, она выучила много немецких слов.

— Да, да! — закивал он.

— У нас их ещё называют кувшинками и одолень-травой.

— Подождём, пока они всплывут и раскроются?

— Подождём.

Матрёна присела на траву, покрытую росой. Ханс опустился рядом с Матрёной, но тут же пересадил её себе на колени и крепко обнял:

— Трава влажная, ты можешь простудиться.

Они сидели на берегу, наблюдали за тем, как из водной глубины к поверхности поднимаются огромные бутоны. Как только вышло солнце, и его лучи упали на заводь с кувшинками, бутоны начали медленно раскрываться и показались первые белоснежные лепестки.

— Какое же это чудо! — восхитилась Матрёна.

— Красота — это всегда чудо, — задумчиво произнёс Ханс. — Бывает непроявленная красота, как у этих цветов. И нужен лишь солнечный луч, чтобы она стала видна всем.

Матрёна повернулась