Немчик - Тико Кипиани

Однако вскоре прогулки прекратились: немцы атаковали позиции наших войск по всему фронту. А семнадцатого марта снова оккупировали слободу.

С возвращением оккупантов Матрёна почувствовала облегчение, хотя никому об этом не говорила: у неё появилась надежда на встречу с Хансом. В конце марта она собралась с силами и в сопровождении Настёны сходила в немецкий штаб, чтобы навести справки о Хансе. Однако там никто о нём ничего не знал.

Ни восход солнца, ни буйный ветер

Да рябинушку колышут,

Оох-лели, алеле-лели,

Да рябинушку колышут.

Ой, стой, моя да рябинушка,

Стой, да не колыхайся,

Подале, наша да рябинушка,

Даже меньше не печалься.

Ой, до печали да кручинушки

Да живи же, не давайся.

Хоть ударься, хоть не ударься —

Выйди да прогуляйся.

А я выйду да за ворота —

Всюду луга-болота.

А я выйду на садовые,

На луга зеляные.

Вот лужочки да зеляные,

Да покосы сеяные.

Вот покосы засеяные,

Косолики молодые.

Эпизод 23. Предвестники

Наступил апрель. Снега постепенно сходили, дороги размыло, везде по колено стояла грязь. Весенняя распутица остановила боевые действия по всему фронту, за исключением небольших вылазок, которые предпринимали обе стороны. Казалось, что война вообще прекратилась и больше никогда не начнётся.

Матрёна медленно приходила в себя. Она была уже на сносях — роды ожидались в конце апреля, ближе к майским праздникам. Матрёна ждала этого дня с покорностью, без тревоги и надрыва. Она продолжала любить Ханса, но, дважды посмотрев в лицо смерти, приняла судьбу такой, как есть. Матрёна помнила, что в самый тяжёлый момент кто-то незримый подставил ей плечо, и страх отпустил её. С тихой радостью она думала о том, кого пошлёт ей Бог — мальчика или девочку. Что-то подсказывало, что родится мальчик. Она представляла, что он будет похож на Ханса — такой же темноволосый и сероглазый.

Из-за слабости Матрёна с трудом делала домашнюю работу. Но произошло чудо: её мать, которая столько лет считалась неходячей, вдруг встала на ноги и начала помогать дочери ухаживать за детьми. Матрёна всё ещё удивлялась, наблюдая, как мать, шаркая, передвигается по дому, хлопочет по хозяйству. Когда Никитишна лежмя лежала, и всё хозяйство было на Матрёне, она двигалась как заведённая, ни на минуту не позволяла себе расслабиться или сдаться. Словно стальной стержень был у неё внутри. Теперь этот стержень сломался, Матрёна обмякла, ослабела, но жить почему-то стало легче. И мать — тяжкая обуза всех последних лет — вдруг поднялась с ложа страданий и включилась в жизнь. Никитишна тоже изменилась — стала мягче, добрее, меньше командовала и ни на что не жаловалась.

— Имя придумала сыну? — спросила как-то мать Матрёну.

— Если мальчик родится, назову Андреем, в честь моего отца, — ответила Матрёна. — Для девочки у меня пока нет имени.

— Андрей — хорошее имя, православное. Но и для девочки надо придумать имя. А то как же — она родится, а имени нет.

— Время ещё есть.

— И то правда. А на какую фамилию запишешь ребёнка?

— Что значит, на какую?

— Отцом кого запишешь — Ханса или Петра?

Матрёна растерялась. Она совсем не задумывалась о том, какую фамилию даст ребёнку. Но ведь ему и вправду нужно будет выправить метрику. Его отец — Ханс Эрхардт, но замужем-то она за Петром Повалихиным! У Матрёны внезапно заболела голова:

— Не могу сейчас думать об этом, — она сжала виски ладонями.

— Придётся, — съехидничала мать. — Ты, как родишь, сразу ничего не предпринимай. Не спеши ребёнку документ оформлять. Посмотрим, какая власть установится. Если немцы останутся — запишешь на Ханса. Наташка Ширяева говорила, что оккупационные власти даже алименты платят на детей, если отец подтвердит, что дитё его.

— Как же он подтвердит, когда никто не знает, где он, — посетовала Матрёна.

— Подожди, ещё объявится твой Ханс, если немчура победит! А если наши победят, тогда запишешь дитя на Петра.

— Ну как же я запишу ребёнка на Петра, когда того уже два года как нет!

— Ох, наделала ты дел, дочка!

— Давай потом поговорим на эту тему. Мне надо сходить за водой.

— Ты никогда не хочешь обсуждать важные дела, уходишь от ответа, — обиделась мать.

По просёлочной дороге, ещё не подсохшей под робким апрельским солнцем, мчится штабная машина с открытым верхом. Дорога проходит средь полей. Между влажными, тяжёлыми комьями земли кое-где ещё поблёскивают водяные линзы. Шофёр за рулем насвистывает мелодию Lili Marleen. Сидящий рядом с ним темноволосый сероглазый офицер думает о чём-то своём, на лице его блуждает лёгкая улыбка.

Внезапно мир переворачивается, неведомая сила вырывает офицера из автомобильного кресла и ударяет оземь. Наступает гнетущая тишина. Офицер открывает глаза. Он лежит на земле. Пытается сесть — и не видит своих ног. Там, где они должны быть, по земле расползается тёмное пятно. Офицер беспомощно оглядывается и ищет глазами водителя — того нигде не видно. Только развороченная земля, ошмётки человеческой плоти и металла. «Мина! Или артиллерия» — думает офицер. К горлу подкатывает тошнота. Мужчина судорожно сглатывает и падет навзничь. Какое-то время он лежит с открытыми глазами. Потом его глаза закрываются. В голове у него звучит мелодия старого прусского марша:

Die Musketenkugel macht ein kleines Loch,

die Kanonenkugel ein weit grösseres noch;

die Kugeln sind alle von Eisen und Blei,

und manche Kugel geht manchem vorbei.

Пусть пули из мушкета лишь дырочку пробьют,

А пушечные ядра нас в клочья разнесут —

Нет мозга у железа, нет глаза у свинца,

Вернуться невредимым есть шанс у храбреца.

Его настигла предназначенная ему Kanonenkugel. Он знает, что с таким ранением прожить можно всего несколько минут, и пытается вспомнить лицо женщины. Но оно ускользает от него. Его губы беззвучно шепчут: «Марта». Он делает над собой последнее усилие и открывает глаза.

Та же дорога, только сухая, покрытая белёсой пылью. Солнце в зените освещает зеленеющие поля. На фоне слепящей синевы видны силуэты приближающейся всадницы и коня, которого она ведёт за поводья. Вот они уже совсем близко, уже рядом: всадница на сером в яблоках коне, который танцует под ней, и вороной, которого она держит за поводья.