Немчик - Тико Кипиани

Всадница одета в белоснежную блузу с широкими присборенными рукавами, голубой корсет на шнуровке, широкую голубую юбку и белоснежный фартук, завязанный на левом боку. На голове у неё золотистая шляпка, украшенная белым мехом, из-под которой выбиваются светлые пряди. На ногах — гетры и украшенные золотой фурнитурой чёрные кожаные башмачки на толстой деревянной подошве.

«Марта», — снова беззвучно шепчет мужчина, любуясь всадницей и отмечая взглядом каждую деталь её Trachten. Она низко свешивается со своего коня и протягивает руку мужчине: «Ханс!» Ухватившись за её руку, он легко встаёт в полный рост. Всадница отдаёт ему поводья и выпрямляется. Он вскакивает в седло. Женщина разворачивает коня, натягивает поводья, так что серый в яблоках становится на дыбы, и стегает его. Конь срывается с места. Мужчина пришпоривает своего коня. Они мчатся к горизонту, разгоняясь всё сильнее — вот уже и копыта их коней не касаются земли, — в заоблачную обитель фон Риттенов.

А в это время в небольшой слободе, где теперь и пары тысяч дворов не наберётся, женщина на сносях несёт к дому полведра колодезной воды. Неожиданный спазм пронзает её тело, и она, охнув, приседает на землю. «Ханс!» — шепчет она, и слёзы градом катятся по её щекам.

Мать ковыляет к ней навстречу, пытается поднять:

— Ну же, дочка, держись за меня! Вставай!

— Мама, он звал меня! Он звал меня! С ним что-то случилось!

По ногам у женщины текут горячие струйки. Мать смотрит на её ноги и восклицает:

— Донечка, у тебя воды отошли! Ты рожаешь! Брось это ведро, идём скорее в дом!

Часть II. АНДРЕЙКА

Эпизод 24. Рождение сына

Мальчик родился вечером 15 апреля. Родился легко, не причинив Матрёне большой боли, как это было при рождении дочек. Младенец был ладненький, светленький, с белёсыми бровками и ресничками, и ничего в нём не было от Ханса. Сколько ни вглядывалась Матрёна в его личико, никакого сходства между ним и его отцом найти не могла. Маленький Андрей унаследовал, скорее, черты деда Остапова.

Мать тоже это заметила:

— Смотри-ка, вылитый дед! Правильно, что ты его Андреем назвала. Продолжатель рода... — начала было она и тут же осеклась.

Женщины переглянулись.

Бабка Биджика, внимательно присмотревшись к младенцу, тоже заметила, как ребёнок похож на деда Остапова.

— Остаповская порода хорошая. Славный хлопчик вырастет!

— Аньк, беги к Настёне! Скажи, что у тебя братик родился, Андрей, — скомандовала Никитишна.

— Можно, мы с ней? — спросил Ваня.

— Можно!

Дети стайкой выбежали на улицу.

Пришла Настёна, принесла заранее приготовленное приданое для младенца: распашонки, чепчики, несколько фланелевых пелёнок.

— Где же ты такую красоту взяла? — восхитилась Матрёна, рассматривая отделанный яркой тесёмкой батистовый чепчик.

— Нашла в бабушкином сундуке немного батиста и фланель, — засмущалась Настёна.

— Сама, что ли, всё пошила?

— Да что там шить! Одна забава.

Младенца принарядили. Приданое у него, конечно, имелось, но это были вещички, которые когда-то носила Аня, а потом за ней донашивала Валя, — застиранные тряпочки. Обновки от Настёны пришлись как нельзя кстати.

Наряженный младенец зашёлся в плаче, и Матрёна приложила его к груди. Дети расположились рядом с ней на кровати. Матрёнина мать, Биджика и Настёна присели чуть поодаль на табуреты и с благостными лицами наблюдали за тем, как новорождённый сосёт материнскую грудь.

А лю-лю-лю-лю-лю-лю,

А бай-бай-бай-бай-бай-бай,

И приехал балабай.

У балабаечкю играть,

Унучика забавлять.

А лю-лю-лю-лю-лю-лю,

А бай-бай-бай-бай-бай-бай,

Живе барин на краю.

Он ни беден, ни богат,

Полна горенка ребят,

А лю-лю-лю-лю-лю-лю,

А ну-ну-ну-ну-ну-ну,

Полна горенка ребят.

Все по лавочкям сидят,

Кашку с маслицем едят.

А между тем на фронте снова активизировались боевые действия: дороги подсохли, и мужчины могли продолжать войну.

Эпизод 25. Курская битва. Начало

Томаровка располагалась примерно в пятнадцати километрах от линии фронта — южного фаса Курского выступа или Курской дуги — и имела стратегическое значение для немецкого наступления как железнодорожный узел, через который войска перебрасывались к месту боевых действий. Село было отмечено на всех немецких картах. Через слободу, как по старинке называли Томаровку местные жители, к фронту постоянно двигались моторизованные колонны и пехота, а в начале июля пошли и танки. Слобожане с любопытством и тревогой наблюдали, как по просёлочной дороге, поднимая клубы пыли, тяжело ползли новейшие германские «Тигры» и «Пантеры» — что-то грядёт!

Матрёна с детьми тоже смотрела с тревогой из-за забора на танковые колонны, идущие на север — им не было конца. Ваня и Сёма весело подпрыгивали и изображали, что стреляют по танкам из автоматов.

— А ну-ка, марш домой! — скомандовала Матрёна и быстро завела детей в сени.

Её испугал вид неприступных бронированных махин: «Тигр» показался ей размером с паровоз. Она вдруг представила, что один из танков поворачивает зияющее дуло огромной пушки в сторону её дома и делает залп. И вот уже дома нет — ни крыши, ни стен, ни крыльца, а только груда обуглившихся развалин, на которых то тут, то там вспыхивают языки пламени.

В самом начале войны Матрёна видела руины дома, в который попала немецкая бомба. Эта картина запала ей в память. Страх был настолько сильным, что Матрёне стало дурно. Дрожащими руками она налила себе стакан воды, но пить не смогла — спазм перехватил горло. Она опёрлась обеими руками на стол и склонилась над ним. На лбу у неё выступил холодный пот.

— Что с тобой, дочка? — спросила мать. — Тебе плохо, что ли?

— Да, плохо! Эти немецкие танки — они такие страшные, одним выстрелом могут снести дом, — Матрёна страдальчески посмотрела на мать. — Мне прям картина привиделась, как наш дом рушится и горит.

— Так, присядь, успокойся, никто не будет стрелять в наш дом. Танки идут на фронт. Пусть там и воюют. Попей водички, успокойся.

Никитишна подошла к люльке:

— А кто это у нас тут такой маленький, ручками-ножками машет, ротик открывает? Пойдём мамку успокаивать?

Она осторожно вытащила младенца из люльки и поднесла к дочери:

— Смотри, мамка, кто к тебе пришёл!

Матрёна взяла младенца на руки и приложила к груди. Но он не хотел брать грудь и неотрывно смотрел на Матрёну своими слюдяными глазками, делая смешные движения губами — как будто что-то хотел