Немчик - Тико Кипиани

— Спасибочки!

Настёна направилась было к двери, но остановилась и снова повернулась к председателю:

— Так я объявление с двери-то сниму, чтобы другие претендентки вас не беспокоили?

— Снимай! — махнул рукой Михаил Петрович.

Первые дни на работе Матрёне приходилось очень тяжело: она действительно с трудом поднимала полведра воды, но постепенно втянулась в работу. Она приходила убираться в сельсовет рано утром, пока никого из сотрудников не было. Потом возвращалась домой. И снова приходила днём, чтобы навести чистоту во время перерыва. Платили ей за работу немного, но это было лучше чем ничего. К тому же председатель часто выдавал ей продуктовые пайки.

Иногда Матрёну одолевали мысли, что будет, когда вернётся с фронта Пётр — если вернётся, конечно. Как объяснить ему появление Андрейки? Бабка Биджика советовала ей ни за что не признаваться мужу, что у неё с Хансом была любовь.

— Говори: немец взял меня силой, я не хотела, но убежать не могла из-за детей. И твёрдо стой на своём. Метрику Андрейкину спрячь подальше, не надо ему в неё глядеть, что он там отцом записан. Главное, не говори лишнего. Не сможет жить с тобой — разведётся. Ничего смертельного в этом нет.

— А если гонять начнёт и бить, как раньше?

— Будь поласковее с ним, поласковее. Мужик после войны придёт изголодавшийся по женскому теплу. Допусти его до тела своего белого, и всё наладится.

— А как не смогу до тела допустить?

— Что значит — не смогу?

— Ханс не идёт у меня из головы, после него ни один мужчина мне не мил, — Матрёна отвернулась, не хотела, чтобы бабка заметила её слёзы.

— Ну-ка погляди на меня! — потребовала Биджика.

Матрёна повернулась. Бабка взяла её за подбородок и впилась в неё взглядом:

— Сможешь, всё ты сможешь! Не ради себя — ради дочек, ради Андрейки. Нюни не распускай. Это судьба. Будет тяжело — молись про себя. Если будет совсем невмоготу — знаешь, где меня найти. Всё поняла?

— Всё поняла, — кивнула Матрёна.

— Люди думают, что счастье у них должно быть каждый Божий день. Вот только встал — а тебе уже счастье на блюдечке подносят. Так не бывает! Бог нас испытывает жизнью и вознаграждает за терпение. Думаешь, я не любила?

Матрёна с удивлением посмотрела на морщинистое лицо бабки: до сих пор ей даже не приходило в голову, что старуха могла любить кого-то так же сильно, как она сама. Казалось, Биджика уже родилась старой.

— У тебя был возлюбленный? — спросила Матрёна.

— Конечно, был! Да сплыл, — засмеялась Биджика.

— И как ты пережила разлуку с ним?

— Как видишь, пережила! И ты переживёшь.

— Расскажи, — попросила Матрёна.

— Да я уже и не помню ничего, сорок лет почти прошло, — Биджика задумалась. — Помню только, что было счастье, и помню его вкус. Иногда выйду весною в сад, ветер сорвёт яблоневый цвет — и бросит в лицо, и кажется мне, что это милёнок меня целует. Или синенький цветочек найду летом в поле — и вот уже как будто мы с милёнком лежим на траве, раскинув руки, и смотрим в бездонное небо, счастливые и беззаботные.

— Всё ты помнишь, старая! — Матрёна слегка толкнула Биджику в бок, и женщины рассмеялись.

Эпизод 30. Опасный визитёр

Работа в сельсовете не спасла Матрёну от бедности, она лишь избавила её от крайней нужды и в какой-то степени реабилировала в глазах слобожан — не будет же председатель сельсовета кого попало принимать в коллектив, пусть даже в качестве уборщицы.

Матрёна по-прежнему мало с кем общалась — соседи догадывались, что она родила ребёнка от немца, нередко бросали косые взгляды в её сторону, а иногда и уничижительные реплики, но доносов в органы на неё никто не писал.

А между тем работа по выявлению пособников врага шла на освобождённых территориях полным ходом. «Немецких подстилок» и их детей, «немчиков» или «фашистиков», уже не расстреливали, как это происходило в первые дни после прихода частей Красной Армии, когда скоротечный суд вершился прямо на месте. Теперь женщин, которые во время оккупации неофициально вступали в близкие отношения с немцами или выходили за них замуж, надолго отправляли в ГУЛАГ, а их детей определяли в детские дома.

Энкавэдэшники добрались до Матрёны лишь в июле 1944 года.

— Матрёна Повалихина? — спросил сухощавый, подтянутый человек в форме, войдя в дом.

— Она самая! — ответила Матрёна, и сердце у неё ёкнуло.

— Ваш муж — Пётр Повалихин? — снова спросил человек в форме, оглядывая обстановку в доме.

— Да, — Матрёна ещё не понимала, к чему он клонит.

— Где он сейчас находится?

— На фронте, — сказала Матрёна и тут же поправилась. — Я думаю, что на фронте. Вестей от него нет с того момента, как его забрали на фронт.

— А когда его забрали?

— В июле сорок первого.

Человек в форме помолчал, а потом как бы невзначай спросил:

— Ваш младший сын родился в отсутствие мужа?

— Да. После того, как Петра забрали на фронт, — у Матрёны закружилась голова. — Я присяду.

Она опустилась на стул.

— Насидитесь ещё, — ухмыльнулся человек в форме. — Когда именно родился ваш младший сын?

— В апреле сорок второго, — Матрёна старалась не выдать своего волнения.

— А немцы пришли в октябре сорок первого, — незваный гость, будто размышляя вслух, стал загибать пальцы.

— Покажите ребёнка, — потребовал он.

Матрёна вышла во двор и взяла на руки Андрейку. Человек в форме вышел за ней.

— Сколько ему сейчас? — спросил человек в форме, глядя на Андрейку.

— Два года и четыре месяца, — бодро ответила Матрёна, едва скрывая страх, что правда о возрасте сына сейчас откроется.

— Дайте его сюда, — потребовал человек в форме.

Матрёна протянула ему сына со словами:

— Иди к дяде, Андрейка!

— Дя-дя! — сказал по слогам Андрейка, когда мужчина взял его на руки, и улыбнулся ему, а потом ещё раз повторил: — Дя-дя! Дя-дя при-шёл.

Андрейка был крупным большеголовым мальчиком. Службист почувствовал его вес, прикидывая в уме, может ли он соответствовать весу двухлетнего ребёнка. В период войны дети хронически недоедали, и порой пятилетки выглядели как трёхлетние малыши. Ребёнок