Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

— Я тебя про военную линию не пытаю, ты бы только намеком мне, по моей бабьей линии.

* * *

Тут же за столом через некоторое время.

— Такой еще ты молоденький, — говорит бабушка, обращаясь к Алеше Мальцеву. — Как ты на фронт-то попал?

— Добровольцем. Мне уже восемнадцать исполнилось.

— Боязно, сынок, воевать-то?

— Ничего, привыкнуть можно.

— Трудно к смерти-то привыкать, — сокрушается старушка.

— А почему к смерти? Я еще жить буду. Есть у меня, бабуся, думка: насадить по всей нашей земле столько садов, чтобы даже в зиму и то бы яблоками пахло. Много садов — так что посмотришь весной с самолета — как будто не земля внизу, а ковер, природой вытканный. Агрономом я стану, бабуся.

— Святое дело, — поддерживает Алешу бабка, — землю любить.

* * *

— Так вот, — поднялся с места Шахаев, — первоначальный план взрыва моста отменяется. С боем мы не сумеем прорваться к переправе — сил у немцев много. Придется ударить в разных местах села, отвлечь внимание охраны. А ты, Уваров, зажжешь мост один. Понимаешь, один, Яша! Другого выхода нет. Отправимся, как только стемнеет.

* * *

В вечернем бирюзовом небе высоко-высоко плывет караван журавлей. Долгим взглядом провожает Пинчук живой, все уменьшающийся треугольник. Старый солдат вздохнул, вошел в дом и затормошил дремлющего сержанта.

— Может быть, пидымо?

— Да, пора собираться.

— А на грейдере все гудут и гудут, нечистый бы их всех побрал, — сообщила старуха. — Ну как, сынок, не приболел? — участливо спросила она Сеньку.

— Нет, бабуся, все хорошо.

— Ну, слава тебе господи. А я-то уж боялась.

— В его годы я и не знал, что такое хворость, — похвастался старик. — Э-э, милок, а где ж у тебя шапка? — удивился старик.

— Теперь вона, мабудь, у Черном мори гуляе, — предположил Пинчук.

— Не очень холодно — весна, — сказал Сенька.

— Ночью, сынок, прохладно. Ведь еще апрель, заморозки бывают. — Силантий полез на печку и вытащил оттуда свой на редкость старый и ободранный малахай.

— По Сеньке и шапка, — заметил Аким.

Дед и старушка расцеловали солдат. Бабка уголками платка смахивала слезы. И долго стояла, сложив руки на груди, и печальными глазами смотрела вслед удалявшимся разведчикам.

* * *

Огородами, где ползком, где короткими перебежками, Яков Уваров достиг середины села.

Немецкий часовой, ежась от ночной прохлады, ходил по мосту, притопывая и постукивая твердыми коваными сапогами. Вдруг в разных концах села внезапно раздалась отчаянная автоматная стрельба. Солдат заметался по мосту, не зная в чем дело.

Яков нахмурился и решительно вышел из-за укрытия. Широкими шагами приблизился к мосту. На окраине села трещали автоматные очереди. За рекой, вдоль вытянутых в неровную цепочку домов, метались немцы. Они беспорядочно стреляли и куда-то бежали.

...Внезапно перед часовым из темноты возникла фигура коренастого русского парня.

— Вохин гейст ду? — заорал растерявшийся немец. Парень показал на ведро. За водой, мол, иду.

— Цурюк! — завизжал часовой и вскинул автомат. Но тот же миг страшный удар в челюсть опрокинул его. Часовой, не успев вскрикнуть, упал в бушевавший под опорами водоворот.

Яков скользнул на мост, разбивая бутылки с горючей смесью. В разных концах моста вспыхнуло пламя... Широкоскулое лицо Якова покрылось каплями пота. Его русые волосы прилипли к мокрому лбу, в черных глазах металось пламя. Послышалась чужая речь. Его заметили. Яков бросился в узкий проулок, ведший к лесу.

— Форвертс, — кому-то скомандовал немецкий офицер, выскочивший из одного дома, и сам побежал за Уваровым. Яков свернул на другую улицу. Немец не отставал. Уваров упал. О него споткнулся офицер и со всего размаху ударился о каменную мостовую. Пистолет выстрелил и вылетел из его рук.

Уваров вскочил на ноги, через открытую калитку нырнул в сад и темным полем, спотыкаясь о кочки, побежал к лесу.

Уже у самой опушки леса его настигла автоматная очередь. Вгорячах Яков Уваров пробежал еще немного, зашатался, попытался ухватиться за ствол дерева, прижаться горячей мокрой щекой к его шершавой холодной коре, но не смог. Тихо застонав, он упал, проглоченный внезапно наступившей тишиной.

* * *

— Мы никогда не забудем тебя, Яша, никогда! — шепчет Аким, приравнивая широкой ладонью небольшой холмик земли.

Опечаленные, без головных уборов, стоят разведчики. У Мальцева задрожали губы. Он осторожно отошел и скрылся в кустах.

Шахаев раздвинул кустарник: Алеша лежал на земле и плакал — по-детски, навзрыд.

* * *

— Закусить треба, — угрюмо сказал Пинчук.

Ванин развязал мешок, вынул оттуда небольшой ящичек, на крышке которого готическими буквами был написан адрес.

— Что это у тебя? — заинтересовался Шахаев.

— Я время даром не терял, — ухмыльнулся Сенька. — Вижу переполох... заскочил на минутку в хату, откуда немцы, как перепуганные куры, выскочили. Смотрю — посылки ихние, с Дейчляндии, я одну организовал. Пасхальная, должно быть, запоздала...

— Да ты с ума сошел, — перебил его возмущенный Шахаев. — Вы, Ванин, больше на задание не пойдете.

— Я же вас хотел угостить, — оправдывался Сенька.

— Угостить? А не сообразил, что этим ты мог всю операцию сорвать? — узкие глаза Шахаева сделались, как щелки.

Хозяйственный Пинчук поспешил вскрыть злополучную посылку. В ней оказались несколько коробок с сардинами и бутылка с ромом.

— «Рум», — прочитал Пинчук. — Это ром, по-нашему, — пояснил он. — Черт тебя понес. Всех бы мог подвести под монастырь.

— Угостить хотелось, — продолжал бормотать Семен. — Для всех старался. У Пинчука вон запасы на исходе. Правда, Петр?

— То правда, но поступил ты безрассудно.

— Ну и черт с ней, с посылкой, — решил Сенька, швырнув ногой ящик. — Раскидаю сейчас воронам.

Но Пинчук помешал ему это сделать:

— Ишь выдумав що! — Он переложил содержимое посылки в свой мешок. — Добре, згодится.

— Ну, это уж хамство с твоей стороны, — возмутился Семен. — Моими продуктами распоряжаться!

— Воны уже не твои, а державни, колы на мий склад поступилы, — резонно ответил Пинчук.

* * *

Аким и Ванин приблизились к Шахаеву, перематывавшему портянки. Аким нетерпеливо поглядывал на друга. Семен подсел к сержанту.

—