Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

— Так, ничего.

— Врешь.

— Ну предположим... А у вас, товарищ сержант, девушка любимая есть? — издалека начал Сенька.

— Ну, тоже предположим. А дальше что?

— Какой вы странный народ — казахи... Замкнутый, стеснительный...

— Скилки разив тоби говориты, Семен, що сержант наш зовсим ни казах, а буряко-монголыць, — поправил его Пинчук.

— «Буряко!» — передразнил Ванин.

Аким понял, что Сенька начал слишком издалека, и решил сам обратиться к Шахаеву.

— У меня к вам есть большая просьба, товарищ сержант...

— Без тебя обойдусь, — перебил его Семен.

Но Аким продолжал:

— В пяти километрах отсюда мое родное село...

— Сколько тебе нужно времени? — спросил Шахаев, не дослушав Акима.

— Сутки, не меньше, — ответил за Акима Сенька. Но Аким, сверкнув на него очками, проговорил слегка дрогнувшим голосом:

— Часа два...

— Даю тебе пять! Найдешь нас у деда Силантия.

* * *

Аким перелез через знакомую изгородь. Осторожно постучал в дверь. Один раз, второй, третий. В сенях послышались шаги. Ее шаги. Вот они замерли, и раздался тревожный голос:

— Кто там?

Аким молчал, не в силах произнести ни слова.

— Кто там?

— Это я, Аким, — выдавил он. — Я, Наташа, Аким.

Дверь распахнулась, и Наташа повисла у него на шее.

— Наташ, Наташенька, радость моя, — только и в силах был шептать Аким. Так он и внес ее в комнату и держал на руках, пока мать Наташи не зажгла лампу.

— Мама! Мамочка! Это же Аким! Акимушка!

— Да я, собственно, это я, — смутился Аким.

— Вижу, Наташенька, вижу! Боже ж ты мой, да чего же я, старая, стою? Замерз небось, родимый?

Аким с жадностью разглядывал лицо Наташи. Он сидел перед ней худой и обросший густой колючей щетиной, забыв снять очки и старую шапку, из-под которой падали на потный высокий лоб длинные пряди русых волос.

— Так это ты, Акимушка, Аким, Акимка?

— Я, я, Наташенька. А это ты?

— Ну конечно я. Я, любимый мой.

— Ты жива и здорова?

— И жива и здорова. И ты жив и здоров?

— И я, собственно, жив и здоров.

— А мне сегодня недаром сон привидился, — вступила в разговор мать Наташи, собирая на стол. — Белый кочет по нашей избе ходит, важный такой. И голосистый тоже.

— Это ты — белый кочет, ты, Аким, — смеется Наташа.

Вдруг кровь прилила к ее лицу:

— Ты прости меня, но я... я хочу спросить тебя... Скажи, как ты сюда попал?

— Меня отпустили, Наташа, всего на пять часов. Один час я уже провел в дороге. Осталось четыре. Там ждут меня товарищи.

Счастливая, она прижалась к Акиму.

— И мост твое дело?

— Не спрашивай меня об этом, Наташа, ладно? Скажи, в селе есть немцы?

— Сейчас нет... Давай сапоги помогу тебе снять...

Но помощь Наташи не потребовалась: сапоги сами слетели, едва Аким тряхнул ногами. Девушка захохотала:

— Где ты достал такие броненосцы, Аким?

— А что, разве плохие? Собственно, хорошие сапоги.

— Нет, ничего, я так, — она, улыбаясь, тащила за руку Акима к столу.

— Потише, Наташа, могут услышать, — предупредила мать, приподнимая кончик занавески и посматривая на улицу.

...Равнодушно отсчитывает время маятник стареньких ходиков.

* * *

— Ребята вернулись, — сообщила деду Силантию бабка, сияя добрыми глазами.

— А где же те двое? — встревожился дед, заметив отсутствие Уварова и Акима.

— Аким скоро будет, — ответил Шахаев. — А Уваров... — сержант замолчал.

Дед понял и опустил седую, тяжелую свою голову.

— В поминание его запишу — воина убиенного Якова, — заплакала старуха.

— Ну что, мать, корми ребят, — заспешил дед. — Прошу, сынки, чем богаты, тем и рады.

Солдаты уселись. Пинчук разлил в стаканы водку. Дед первый провозгласил:

— За них... за наших солдат, стало быть!

* * *

А маятник ходиков все отстукивает и отстукивает время.

— Помнишь, Акимушка, как мы в Харьков ездили? Все в белых костюмах, — и город такой светлый. Ой, до чего же было хорошо, Аким!

— И опять будет так. Еще лучше будет, Наташенька. Только умнее мы еще станем, не дадим, чтобы враги ходили по нашей земле. Ох, Наташенька, чего мы только не понастроим! Как мы с Колькой Володиным мечтали...

— Не говори о нем, Аким, забудь его, — торопливо перебила Наташа. — Не стоит он того, чтобы о нем вспоминали...

— Почему? — удивился Аким. — Он, можно сказать, на моих глазах погиб.

— И вовсе не погиб. Прибежал с фронта. У Стешки сейчас живет, в ее доме...

— Что же он делает в селе? В полицейские пошел?

— Нет. Не стал он полицаем. Живет затворником. Не поймешь, кого больше боится — своих или немцев.

Наташа смолкла. Молчал и Аким. Потом он поднялся и через силу улыбнулся:

— Ну, Наташа, мне пора... Вот и повидал тебя...

Глотая слезы, Наташа не отпускала его руку:

— Как же это? Так скоро...

Плечи девушки затряслись.

— Не надо, родная, помнишь, мы обещали быть сильными...

— Я провожу тебя до леса, Аким.

— Не надо, Наташенька.

Они обнялись в последний раз. Скрипнула калитка.

* * *

Стешкина хата стояла на отшибе, у самого берега реки, скрытая вишневыми деревьями. Аким нашел ее без труда, Постучал.

— Кто там? — послышалось за дверью.

— Полиция. Открывай!

— У меня жена больна тифом.

— Открывай!

Заскрипели засовы, звякнула щеколда. Тяжелая дверь медленно, со стоном открылась. Перед Акимом стоял человек с длинной бородой, в белой исподней рубахе и подштанниках.

— Веди в дом!

— Милости просим!

Аким первый шагнул в темную комнату. За ним вошел Володин.

— Что вы хотели, пан полицай?

— Зажги свет.

— Стеша, где у нас спички?.. Стеша!

Из-за перегородки раздался сонный голос женщины:

— За образами, Коля, возле лампадки.

Вспыхнула спичка и, помаргивая, поплыла за перегородку.