Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

— Что главное у разведчика? Главное у разведчика — джиу-джитсу. Нюхал, что это такое?

— Нет, — растерянно отвечает Алеша, подавленный начальственным тоном Ванина.

— Эх, молодо-зелено. Джиу-джитсу — это японские приемы борьбы. Махнешь рукой — и с копыт долой, — поясняет Ванин. — Вот смотри. Тебе нужно снять «языка». Незаметно подбираешься к нему...

Ванин кошачьей походкой подкрадывается к Мальцеву и резким движением валит его на землю.

— Вот что такое джиу-джитсу, — довольный произведенным эффектом, улыбаясь, говорит он. — Это я тебя понарошку. А сейчас давай поправдышному.

Снова крадется к Алеше, но вдруг сам летит на землю, получив два мощных удара. Он поднимается рассвирепевший, тяжело дыша:

— Чертова душа, у тебя вместо головы ночной горшок приделан. Ты же не по правилам. Нет таких приемов в джиу-джитсу!

— Это я когда мальчишкой был, так немного боксом занимался, — оправдывается Мальцев.

— Мальчишкой... Мальчишкой, — ворчит уже начинающий отходить Ванин. — Не больно вырос, и сейчас еще под носом мокро... Ну да и удары не по правилам — тоже годятся для немцев, — наконец приходит он к выводу.

* * *

По редколесью идет Володин. Замечает повисший на кусте небольшой листок бумаги. Он достает его, разглаживает, шепчет:

— Немецкая листовка...

Осторожно читает:

— «Советские солдаты! Фюрер дает последний решительный бой. Крупные лучшие силы великой Германии разобьют войска Красной Армии. Не допускайте, чтобы лилась ваша кровь, сдавайтесь. Великая Германия позаботится о вас. Советские солдаты, если вы хотите жить, если хотите обнять своих близких, а не лежать в сырой матушке-земле — сдавайтесь!»

Володин задумывается.

* * *

По узкому ходу траншеи, связывающей передний край обороны с боевым охранением, проползает Володин.

— Аким, Уварову приказано к лейтенанту явиться, а нам с тобой продолжать наблюдение.

— Ну что, друг сапер, усвоил, что к чему? Сумеешь доложить, что видел? — весело спрашивает Ерофеенко Уварова.

— Что же я, по-твоему, совсем глупый? — обиделся Уваров, втискиваясь в узкую траншею.

Аким Ерофеенко и Николай Володин напряженно вглядываются в примолкшую и от этого еще более зловещую немецкую оборону.

— Закурить бы, — наконец жалобно говорит Володин. — У меня так душа устроена, как только курить нельзя, то еще больше затянуться хочется.

— Ну-ну, подыми, — с иронией говорит Аким. — Немцы тебе дадут прикурить.

— Дадут! — сокрушенно соглашается Володин.

Непродолжительное молчание прерывает Аким:

— До нашего села недалеко — с полсотни километров. Может, подвезет счастье: через него пройдет наша дорога. Эх, хоть бы краешком глаза взглянуть. Что с нашими? Что с Наташей? Где она? Жива ли?

— Бабы — они живучие, — не в тон попытался сострить Володин. — А вот мы — будем ли мы живы, пока до родного села-то дойдем, не только что до Берлина, как в газетах пишут?

— О чем это ты? — недоуменно спрашивает Аким.

Володин передает ему немецкую листовку. Тот бегло пробегает ее глазами, неторопливо складывает и разрывает.

— Вот черти, — улыбаясь, говорит он, — и слова-то какие в листовку сунули: «...в сырой матушке-земле». Небось такие листовки сочиняет какой-нибудь заморенный русский граф или князь, которого в восемнадцатом году выперли. Ну и вспоминает свой бывший родной язык по славянским былинам: «Ой, ты гой еси, мать-сыра земля...»

— Смеешься? — учащенно задышал Володин. — Ты не в слова смотри — это тебе не художественная литература, ты существо пойми, существо дела. У немцев техника новая появилась, может, такая, что на сто верст вокруг сжигает. И сам ведь чувствуешь, — здесь он ее накапливает... А ты говоришь — живой к Наташе вернешься.

— Вернусь, Коля, обязательно вернусь, — убежденно говорит Аким.

* * *

Яков Уваров толкнул дверь блиндажа, где разместились разведчики. Присмотревшись, он увидел пожилого бойца с добродушно-умным лицом. Потеребив обвислые усы, разведчик стал пробираться к двери, навстречу Уварову.

— Що ж, будэм знакомы. Пинчук! — и повернулся к друзьям, лежащим на земляных нарах. — Какого же биса вы лежите? Пойдите до хлопця! Це ж наш новый разведчик-подрывник.

С нар сполз низкий коренастый младший командир.

— Сержант Шахаев. Парторг роты, — и почему-то застенчиво улыбнулся. Потом добавил: — Вот и хорошо, что прибыли.

Третий разведчик — белобрысый, с озорными навыкате светлыми глазами, в трофейной плащ-палатке, пятнистой, как шкура африканской саламандры, — быстро сунул свою шершавую ладонь в руку Уварова. Затем бросил на него оценивающий взгляд, словно покупатель, толкнул упругим кулаком в грудь, торжествующе заключив «Наш!», оскалил крепкие зубы и, театрально изогнувшись, доложил:

— Семен Ванин! Лихой разведчик, мастер ночного поиска. Десять раз ходил за «языком» — и все безрезультатно. В одиннадцатый — чуть было свой не оставил.

— Невелика бы была потеря, — откликнулся кто-то из темноты угла.

* * *

— Ты бы, Уваров, рассказал о себе, как жил, кем был? — попросил Шахаев.

— До войны в деревне жил, а во время войны вот на фронте.

— Исчерпывающая автобиография, — захохотал Семен Ванин. — Так не пойдет!

В руках Ванина появилась фляга в сером чехле. Он встряхнул ее, прислушался.

— Есть! Сейчас ты у меня заговоришь! — быстро открыл флягу, налил в кружку водки и поднес Уварову. Тот покачал головой и глухо выдавил:

— Не пью.

Сокрушенно свистнув, Ванин недружелюбно посмотрел на новичка и сердито заметил:

— Ну, сельтерской у нас для тебя нет.

* * *

Темная ночь опустилась над землей. Бледная луна запуталась в сети тяжелых грязных облаков. Разведчики залегли на берегу Донца. Покачиваются на небольшой зыби три пустые рыбачьи лодки. Над головами разведчиков скрещиваются и рвут темную ткань неба пунктиры трассирующих пуль. Ни на минуту не угасают трепетные зарницы.

— Вот сейчас в самый бы раз идти. Темень-то какая! — проговорил Ванин.

— Время еще не подошло. Баталин ждет условленного часа, — сказал Марченко.

— Может, послать к нему и попросить, чтобы начинал сейчас огневой налет? — предложил Шахаев.

— Зачем же это? Он знает свое время, — возразил лейтенант. — Генерал точно час установил.

Марченко то зорко вглядывается в темноту ночи, то переводит взгляд на светящийся циферблат часов.

— Товарищ лейтенант, — глухо заговорил Володин. — Парторг дело говорит. При луне пропадем мы все.

— Володин, быстро до Баталина, передай, чтобы шум начинал.