Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

В окно заглянул Николай Володин, увидел, что Аким ведет урок, присел на завалинку, прислушивается к голосу Ерофеенко.

Их кровь течет и просит мщенья.

Гарун забыл свой долг и стыд;

Он растерял в пылу сраженья

Винтовку, шашку — и бежит!

И скрылся день; клубясь туманы

Одели темные поляны

Широкой белой пеленой;

Пахнуло холодом с востока,

И над пустынею пророка

Встал тихо месяц золотой!..

Усталый, жаждою томимый,

С лица стирая кровь и пот,

Гарун меж скал аул родимый

При лунном свете узнает;

Подкрался он, никем незримый...

Кругом молчанье и покой,

С кровавой битвы невредимый

Лишь он один пришел домой...

Звенит звонок. Ученики толпой выбегают на улицу, выходит вслед за ними и Аким Ерофеенко. Здесь его ожидает Николай Володин.

— Здорово ты читал, Аким, — восхищенно говорит он. — Шел мимо на птицеферму, услышал тебя, остановился... Но зачем всему этому детишек учить? «С кровавой битвы невредимый лишь он один пришел домой»...

— Нет, Коля, — возражает Аким, — смелость, как и честность, — важнейшее человеческое качество...

— А ты опять, Аким, ночь не спал? С Наташей звезды считал? — спрашивает Володин.

Аким молчит. Володин продолжает:

— А мне Стешка прохода не дает. Женись, говорит, на мне, все хозяйство твое будет... Справное у них хозяйство.

— Ну и женись, — предлагает Аким.

— Да ты что, спятил? — пугается Володин. — С ее характером только за черта замуж выходить, да и того на второй неделе в гроб вгонит... А ты Наташу-то поцеловал?

Аким сначала отмалчивается, потом отрицательно качает головой:

— Нет... Ее, собственно, нельзя целовать.

— Как нельзя? — удивляется Володин. — Всех девок не только можно, а и нужно целовать.

— Может быть, всех это и касается, а Наташи нет, — упрямо возражает Аким.

Школьный звонок зовет его в класс.

...Шагает по грязной фронтовой дороге Аким Ерофеенко, счастливо улыбается своим воспоминаниям, искоса поглядывает на своего соседа солдата Николая Володина.

* * *

...Тянет за повод свою лошаденку ездовой Кузьмич. А диктор рассказывает о нелегкой судьбе этого немолодого солдата:

— Женился Иван Кузьмич, или попросту Кузьмич, в четырнадцатом году на деревенской красавице Глаше. Но не довелось ему пожить с молодой женой. Царь начал войну с Германией. Забрали молодца. Больше трех лет мыкал горе по окопам, кормил вшей то под Перемышлем, то под Варшавой, то в Восточной Пруссии. А потом четыре года участвовал в гражданской. Возмужал, окреп, заматерел. Всюду побывал — на юге и на севере. Лихим кавалеристом мчался по родной сибирской земле по пятам адмирала Колчака. Первым из своего эскадрона ворвался в родную деревню...

...И возникают картины минувшего. Вихрем проносится Иван по улице, сверкая саблей и пришпоривая обезумевшего коня, сбрасывающего по дороге ошметья кроваво-белой пены с оскаленного в дикой ярости рта. У своего крепкого, с резными наличниками, дома стальными мускулами натягивает поводья, поднимает на дыбы храпящего жеребца, гаркает весело:

— Глаша, принимай гостя!

Но тишина, недобрая тишина встретила Кузьмича. Встревоженный, соскочил он с коня, метнулся в сени. Комната с остановившимися часами-ходиками на бревенчатой стене и темным образом Николая-чудотворца в красном углу пахнула нежилью. Растерянно осматривается вдруг съежившийся, ставший меньше от свалившегося горя Кузьмич. Замечает на столе второпях оставленную фотографию. С нее смотрит красавец казак с лихо закрученными усами, с нагловатыми, немного навыкате глазами.

...А диктор продолжает повесть о жизни Кузьмича:

— Лихая весть ожидала Ивана: его белолицая Глаша ускакала с белогвардейским чубатым казаком. Взглянул Кузьмич на карточку, и сердце заныло: красив, подлец!.. Гнался за Колчаком до самого Иркутска, потом до Маньчжурии доскакал, — все думал догнать того казака, да поздно уж, видно, было...

На экране — заброшенная изба Кузьмича, окна крест-накрест забиты досками. Но вот скрипнула калитка, устало заводит во двор Иван своего коня. Хозяин вернулся.

Д и к т о р: А когда отгремели огненные годы, вернулся домой. И потянулись для Кузьмича дни, месяцы, полные одиночества и глубоко скрытой тоски. Не было радости без Глаши, ничто не веселило.

...Проходит Кузьмич тяжелой походкой по улице села, и молодица, что несет ведра на коромысле, задумчиво смотрит ему вслед...

Д и к т о р: Сколько красивых сибирячек предлагали ему любовь свою, сколько добрых и ласковых сердец раскрывалось перед ним — не пошел навстречу их любви суровый сибиряк. Замкнулся и навсегда остался бы один-одинешенек, если бы вокруг не бушевала, не вихрилась новая жизнь, за которую он так долго воевал. В работе стал искать утешение.

...В рубашке распояской, широким махом косит траву Кузьмич, налегая на плуг, идет бороздой, с бригадой плотников строит новую колхозную конюшню...

Д и к т о р: Сильно полюбились Кузьмичу деревенские ребятишки...

...Звенящей ватагой врываются в дом Кузьмича девчонки, мальчишки. Хозяин радостно встречает их, раздает конфеты. Пятилетняя девчушка, быстро засунув свою конфету за щеку, отнимает ириску у трехлетнего мальца. Тот заливается плачем. Вмешивается Кузьмич и наводит порядок.

Д и к т о р: Рассказывал про германскую да гражданскую, помогая вить кнуты, а выпроводив ребят...

...Ушли ребятишки из дома. Кузьмич запирает дверь на засов, сразу мрачнеет. Сгорбившись, подходит к образам, достает металлическую шкатулку, вынимает небольшую фотографию жены — единственную память о Глаше. Долго смотрит на пожелтевшее изображение и трудно, по-мужски плачет...

* * *

...А солдаты дивизии Сизова все идут по вязкой проселочной дороге. Идут молчаливые, сосредоточенные. Лишь Семен Ванин предается воспоминаниям:

— Ох, скажу я вам, и жизнь была до войны, не жизнь, а тещина масленица. Я на шарикоподшипниковом в Саратове до войны работал, зарабатывал прилично, хватало и горло промочить. А как после работы промочишь, гитару в руки...

Семен берет автомат, как гитару.

— Гитару в руки, по струнам — раз! И...

Опять киноаппарат уносит нас в лето предвоенного года. По аллее заводского парка с двумя приятелями идет Семен Ванин, в его руках гитара. Они напевают незатейливую песенку:

Надену я черную шляпу,

Поеду я в город Анапу

И сяду на берег морской

С своей непроглядной тоской.