Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

он тоже добровольцем пошел. И Димыч-на-все-руки, и даже Макс — вот уж от кого никто не ожидал, а он в первых рядах оказался. Вот Борецкий, говорили, в бега подался, но в семье не без урода, остальные-то! «Ты помнишь, друг, команду с нашего двора?» Не то чтобы именно «двора», и не сказать чтоб была их компания как-то особенно спаянной, но сейчас ощущалась именно командой. Казалось бы, ну что они, трое, четверо — на двух тысячах километров фронта? И однако ж Шаповалов чувствовал всех — словно все они были сейчас рядом, плечом к плечу. «Ты помнишь, друг, команду с нашего двора?» И это придавало сил.

Оперировали в бывшем спортзале, в широком вестибюле (или его надо было называть холлом или даже фойе?) сортировали раненых, в классах уцелевшего первого этажа развернули палаты, а в актовом зале, сгрузив на сцену тяжелые цепочки складных сидений, разместили медперсонал. Во всяком случае, у самого Шаповалова там была собственная койка, в изножье которой грудились скудные его пожитки. В изножье — чтоб можно было бухнуться и сразу спать. Правда, спать на кровати приходилось нечасто, жаль было времени и сил, чтоб идти до нее, проще возле операционной приткнуться.

Специальность «челюстно-лицевая хирургия» здесь была вполне востребована, но, да, людей не хватало, и делать приходилось все. Сперва встал ассистентом хирурга, потом и сам оперировать начал. Да и «профильные» случаи были — ну вот, правда, не те, к чему его в вузе и на практике готовили. Когда парню прилетает в лицо осколок — это вроде бы как раз его, шаповаловский профиль, но именно что «вроде бы». Все-таки не в военно-медицинской академии он учился. Однако челюсть тому парнишке собрал так, что сам собой тихонько гордился: из кусочков, на титановых скобках, еще и задел для будущего протезирования оставил — чтоб не съемными челюстями парень шамкал, чтоб поставил нормальные импланты.

Но это, хоть и с оговорками и с особенностями, все же по профилю. А многому и вовсе не учили: полостным операциям, ампутациям, извлечению инородных тел из тканей и органов. Но Шаповалов не за красивые глаза считался лучшим студентом потока, читал он много, очень много. И от практики в морге не шарахался. И санитаром в травме и соседней хирургии не ради зарплаты подрабатывал. Опыт — лучший учитель. Так что из ассистента в самостоятельно оперирующего хирурга превратился очень быстро. Не зря ж его сам Стеклов хвалит! Тот тоже не из военмедов, хирург-офтальмолог, а теперь госпиталем командует. Так что похвала из его уст дорогого стоит.

— Поглядите на Шаповалова, — говорил Матвей Владимирович. — Вокруг может черт-те что твориться, а у него рука твердая, как будто в Первой градской оперирует. И думает при этом! Думает, вот что дорого! Миллиметра лишнего не отхватит, если можно хоть как-то хоть что-то сохранить, будет складывать по косточке, по кусочку, по осколочку, по жилочке — а как сухожилия шьет! И все это — под бомбами, под обстрелами… помните, когда даже запасные генераторы накрылись, сестры чуть не коптилками операционное поле освещали? И Шаповалов… да что я, не он один ведь. Вон говорят, что молодежь у нас никудышная, — золото, а не молодежь!

Слушая эти тирады, Сашка чуть не жмурился от удовольствия. Но и посмеивался: когда-то над Максом подтрунивал — мол, мажор и золотая молодежь, а теперь вот и сам… угодил. Он, хотя и заматерел, и повзрослел (опыт кого хочешь из мальчишки в мужа превратит), но случая побалагурить не упускал до сих пор. Шуточки — это ж не просто зубоскальство, они и себе самому тонус поднимают, и окружающим как будто легче становится.

Правда, сил на это оставалось все меньше. Октябрь двадцать второго начался с воодушевления почти эйфорического: репортаж о присоединении к России четырех — четырех! а не только Донецка и Луганска! — новых областей повторяли и там и сям, так что посмотреть успел весь госпиталь, да не по одному разу. Сашка, никогда не отличавшийся сентиментальностью, насмешник и остряк, когда глядел на скучную в общем-то процедуру: ну ставят дяденьки подписи в официальных документах, ну руки друг другу пожимают, а у него в горле запершило и чуть ли не глаза защипало. Это было как в четырнадцатом, после возвращения Крыма — только сильнее…

А потом тот же самый октябрь навалился тяжелой, почти неподъемной тучей. Харьковское контрнаступление как-то взбодрило нацистов, они зашевелились на всей протяженности ЛБС: от Херсонщины до границ Белгородской области. И как зашевелились! Раненые поступали безостановочно.

— Ты бы уже поспал в кои-то веки на кровати, а не тут в уголке, — красивые черные брови под операционной шапочкой сдвинулись строго.

Как будто опытный мастер наставляет желторотого салагу. Хотя сам-то Алишеров мальчишка совсем, Шаповалова на два года и два курса младше, но тоже взял академку и рванул в военкомат — дескать, какой-никакой, а все-таки медик. И ассистентом Исмаил оказался очень даже неплохим. Поначалу, правда, пять раз в сутки упрямо выискивал время для положенных правоверному пяти ежедневных молитв. Потом уже — то ли вычитал где-то, то ли сам додумался — стал молиться прямо во время работы:

— Операционная — место чистое, — серьезно объяснял он. — И мы все здесь чистые, хирург не может быть грязным. Значит, обязательное омовение я, можно сказать, совершаю. И если мое место — лицом к Каабе, значит, я молюсь правильно. И не думаю, что Аллах меня осудит.

Сам Сашка до войны был сугубым агностиком. Не атеистом, а человеком, который просто не готов сделать окончательный выбор: веры в себе не чувствует, но и отрицать наличие высших сил не считает возможным. До войны…

Нет, он не уверовал, но религиозность стал воспринимать куда мягче. Старшая медсестра госпиталя, Зинаида Мэлсовна, бодрая не по возрасту старушка, отлично помнила 12 апреля 1961 года, общий восторг и светозарную улыбку Гагарина, при этом не просто верила — верила истово: молилась, благословляла всех, включая Исмаила и его единоверцев, и дарила, дарила, дарила: кому ладанку, кому образок, кому крестик. Где только брала их? Может, от батюшек? Батюшки при госпитале менялись, но были почти всегда. И — Шаповалов сам видел — их служение было не пустой отработкой: многим раненым и вправду легче становилось. Уныние не просто же так к смертным грехам относится. А от уныния батюшки лечить умели. И образками Зинаиду Мэлсовну вполне могли снабжать. Чтобы раздавала. От осколка, может, и не защитит, но — кто знает?

Сашка удостоился иконы святого благоверного князя Александра Невского, которую носил в нагрудном