Сталинские соколы, на взлет! - Александр Александрович Бобров

поступающими припасами и новым пополнением, которое оставляет желать лучшего. Советы не могут поставить себе в заслугу наше затруднительное положение, они могут лишь благодарить своих западных союзников, которые серьезно нарушили наши коммуникации в ходе атак четырехмоторных бомбардировщиков на города и железнодорожные станции…»

Кто бы сомневался! А то, что мы с боями до Дебрецена дошли, а вскоре сделали его столицей освобождённой Венгрии – пустяки… Но дальше – вообще песня: «Когда я приближаюсь к цели, я с трудом верю своим глазам: на большом расстоянии, к северу от Кечкемета по дороге движутся танки, это русские. Над ними, как виноградная гроздь висит густой зонтик советских истребителей, прикрывающих эту ударную группу. Один из сопровождающих меня офицеров знает русский и тотчас же переводит мне все, что может разобрать. Советы опять используют для своих переговоров нашу частоту. Они кричат друг на друга и создают такой страшный шум, что окажется просто чудом если кто-нибудь из них сможет понять то, что ему говорят. Мой переводчик в 190-м может разобрать примерно следующее: «Вызываю всех Красных соколов – одиночная «Штука» с двумя длинными полосами собирается атаковать наши танки – мы уверены, что это тот самый нахальный нацист, который расстреливает наши танки – с ним несколько фоккеров. Атаковать эту «Штуку», а не фоккеров – его нужно обязательно сбить!» Во время всей этой суматохи я уже давно снизился к земле и произвел атаку. Один танк горит. Два ФВ-190 вьются надо мной, пытаясь отвлечь несколько Ла-5… Вновь один из тех, кого я обстрелял, кричит: «Оглянись – будь осторожен – ты что, не видишь? Нацист стреляет в тебя». Он орет так, как будто уже был сбит. Другой пилот, наверняка командир этой части, говорит: «Мы должны атаковать его одновременно с разных сторон. Сбор над деревней, куда я сейчас направляюсь. Мы обсудим, что тут можно сделать»…»

Смешно: двадцать или тридцать истребителей, не зная, как подступиться к практически одинокому и беззащитному «лаптёжнику» Руделя, открывают за околицей партсобрание. Ну да, они без этого не могут. И ещё надо обратить внимание: «Для меня это самое очевидное подтверждение победы». То есть между строк можно понять так, что Рудель ударил по колонне один раз и сразу стал уходить как можно скорее и как можно дальше. Потому что видит результаты своей работы не своими глазами, а слышит о ней со слов авианаводчика. В переводе и в шуме боя! Но этого мало: «…Тем временем я атакую другой танк. До сих пор они не пытались прятаться, уверенные, что надежно защищены своими истребителями. Вновь один танк вспыхивает. Красные соколы кружат над деревней и ужасно орут, они все хотят высказаться, как лучше всего сбить мой Ю-87. Авианаводчик на земле в ярости, он угрожает, спрашивает, видят ли они, что горят уже четыре танка… Мы направляемся домой, «иваны» какое-то время идут за нами, потом поворачивают обратно. Еще какое-то время мы слышим укоры наземного офицера-авианаводчика и Красных соколов, которые приносят свои извинения…» Хохот охватывает: «Красные соколы, которые приносят свои извинения». Вряд ли переводчик смог бы перевести эти «извинения», а западный читатель – понять. Но западники глотают и наших слушателей «Эха Москвы» дурят… Тем более что такие советские лётчики, как мой брат, о своих подвигах не распространялись: «Ленфронт. Апрель 1942 г. Здравствуй, дорогая мамочка! Сегодня у меня радостный день: впервые за много месяцев получил от тебя известие – целых три письма. Если бы ты знала, как я все это время волновался за тебя: можно сказать, что сегодня ты для меня воскресла… Теперь я почувствовал себя счастливым.

У меня все в порядке. За десять месяцев войны много всего было. В доказательство того, что я тоже воюю, могу сообщить тебе, что в марте получил орден Красного Знамени. Это так… Чтобы ты знала, что твой сын не хуже других защищает родную Россию.

Прости за краткость. Много писать разучился. Твой сын».

А неромантичное письмо Хартманна, правда, уже жене Урсуле я нашёл. Оно прорвалось сквозь рогатки цензуры, когда пленённый американцами и выданный ас был в лагере на Вологодчине. Александра Паутова с 1945 года работала в Грязовецком лагере № 150 цензором. Ее задача была читать переводы писем заключенных. Вот что рассказала в вологодской газете Александра Михайловна: «В лагере находилось 5000 военнопленных, в основном офицеры, а охраняло их всего лишь 89 солдат. Среди заключенных других национальностей были и немцы. Они отличались особой общительностью, очень приветливые были, только и слышишь «фройляйн», «фройляйн». Но мы относились к этому осторожно, да и запрещено было слишком много с ними разговаривать. Как-то один из немцев спросил меня: «Могла бы русская девушка выйти замуж за немца?» Я ответила: «Только если она изменница Родины». Заключенные сами обеспечивали себя дровами и продовольствием, сажали много картошки. Кормили их хорошо, как солдат. Представляете, как в военное и послевоенное время солдат кормили? Лучше всех в стране. А потом 12 немцев сделали подкоп у реки Нурма и сбежали. Их всех очень быстро поймали, кроме одного майора. Того нашли аж в Польше». На вопрос, не помнит ли она заключенного по имени Эрих Хартманн, Александра Михайловна лишь махнула рукой: «Что вы! Их пять тысяч было, разве всех упомнишь…»

Паутова ли пропустила письмо Хартманна или кто другой, но оно сохранилось. «Моя дражайшая Ушмутти! – писал Хартманн жене 30 октября 1947 года уже из череповецкого лагеря, где он пробыл до октября 49-го. – …После того, как мы поцапались с русской администрацией, нас привезли в этот лагерь. Он находится километрах в 60 от Вологды. Живем в больших бараках – по 400 человек. Узкие дощатые лежанки, которые поднимаются. Уверен, что в Германии скот содержат лучше… Санитарные условия, как тысячу лет назад. Медицинское обслуживание сносное. Паек – 600 граммов хлеба, 30 граммов масла, 40 граммов сахара и 2 тарелки жидкого супа каждый день. Также дают чашку овсянки.

Все голодают. Умывальников никаких, только деревянные корыта… Дистрофия – явление всеобщее. Мне кажется, что я усваиваю эту пищу неплохо, что и позволяет мне выдерживать и такую жизнь… Сейчас здесь зима. Грязная земля укрыта белым покрывалом, и вши и клопы стали нашими постоянными товарищами, они кишат сотнями и тысячами…

…В качестве германского героя я получаю со стороны русских относительно хорошее обращение. Однажды я попал на заседание «особого совещания», своего рода суд, но был освобожден от него, так как сразу попросил расстрелять меня. Им это не подошло.

…Я могу только надеяться, что все это скоро закончится, и