Штурмовик - Владимир Максимович Ераносян

Этот «шрамированный» тип, похоже, мог достать и с того света — закладывал мины, как пельмени лепил, аккуратно. Слишком много ошибок… Как же много просчетов. Все катится к чертям! Почему не добил выстрелом в голову?! Для кого берег эту пулю?

На беду, именно на этом мысленном вопросе рядом с окопом оказался обезумевший монах, ранение которого послужило причиной гибели отца Иоанна. Монах полз поблизости, совершенно не понимая, куда. Призрак, не испытывая и толики эмпатии, пресек его путь точным выстрелом в голову той самой пулей, которая должна была избавить его людей от сюрпризов Змея.

— Зачем ты убил священника? — спросил Альварес.

— Тебе какая разница, он же не католик, — ответил Призрак.

— Они служители Бога.

— Это говорит мне член картеля с татуировкой Джокера и старухи с косой? Свои слезы, Альварес, оставь для тату под вторым глазом, — нагрубил Призрак, пожалев, что сюрприз русского, который и в шраме своем мог мину спрятать, достался не этому мексиканскому ублюдку…

Про мину в шраме — эта не артикулированная Призраком шутка слегка приподняла настроение ее автору. Но его черный юмор никто бы не оценил. И уж тем более мексиканцы. И особенно их предводитель, который не полагался боле ни на испаноговорящего украинца, ни на его старшего брата. Мышь придумал кое-что другое.

Глава 25

Торг

— Приведи мне тех двоих, что сидят в заточении в дальней келье, — приказал Эль Ратон одному из своих людей.

— У меня нет ключа, — боясь расстроить босса, почти шепотом вымолвил «солдат» картеля.

— Так взломай дверь! — заорал Мышь, и бойца смыло, словно волной в девять баллов.

Спустя десять минут перед Эль Ратоном стояли двое — старик и блондинка. Перекрестились пленники одновременно и необычно для взора Мыши. Мексиканцы крестятся не так, а двумя перстами.

Мышь вдруг вспомнил свою милую мать, добропорядочную и набожную католичку, которая учила его, как складывать пальцы и целовать крест. Она не приняла душой Санта Муэрто, как отец и впоследствии сын, а верила в Деву Марию Гваделупскую, явившуюся крестьянину Хуану Диего на вершине холма Тепейак, теперь это Мехико…

Странно было видеть, что пленники не теряют бодрости духа, хоть им и досталось. И молятся своему Богу, когда должны молить о снисхождении и пощаде своих тюремщиков. Ведь судьба узника целиком в руках похитителей их свободы!

Удивление Эль Ратона быстро улетучилось. Все легко объяснялось: у русских свои традиции и предрассудки. Они совершают крестное знамение, сжимая три перста, и справа налево. И еще они запрещают себе сидеть на скамьях, предпочитая либо стоять, либо опускаться на колени. Странно другое — почему, будучи по всем признакам зараженными раболепием, они не подчинились гринго? Как склонили перед ними свои колени украинцы, коим наплевать на свои храмы настолько, что они готовы сдавать их в аренду или продавать полякам под католические капеллы…

Может, именно потому русские дают отпор гринго, что держатся своей веры?! Эль Ратон подумал об этом неспроста. Он на мгновение почувствовал нечто, похожее на вину, усомнившись в праве вторгаться со своим уставом в чужой монастырь… Как это делают проклятые гринго. Они творили бесчинства в его стране, выдавая свое варварство за цивилизацию.

Раскаяние явилось на короткое время и ограничилось несколькими секундами. Когда старец еще и поклонился нетронутому иконостасу перед алтарем и Христу с терновым венком над арочным сводом, Мышь пришел в себя. Не скрылось от глаз Мыши и то, что поп брезгливо отвернул взгляд от оскверненного, по его мнению, святого образа Матери Божьей, которую мексиканцы «модернизировали» на свой лад. Эль Ратон окончательно понял, что перед ним несгибаемый враг. И даже будучи монахом, этот враг способен убить.

Плеваться в церкви, тем паче игумену, не пристало, но по всему было понятно, что в рожу надменному бандиту с вьющимися кудрями, как у третьего сына праведного царя Давида по имени Авессалом, предавшего отца, прежде всегда рассудительный и деликатный игумен-настоятель монастыря Мефодий с превеликим удовольствием бы харкнул. Прямо в харю! И тому голубоглазому сатане, который, судя по всему, воюет с Матвеем Муромовым в лесу, тоже…

У девушки виднелась явная гематома на шее от профессионального удара бойца, знающего, как отключить, но не убить. Она заживала. У старика же на лбу зияла свежая, огромная и разрастающаяся сине-бордовая шишка с кровоподтеком, вырвавшимся мелкой струйкой из лопнувшего бугорка в эпицентре удара.

Судя по всему, эти неэстетичные «произведения» являлись плодом творения одного и того же садиста. Хотя определение «садист» от человека с похожими взглядами на пытки во имя достижения цели не могло исходить априори.

— Además de su lengua materna, ¿habla alguna otra? Por ejemplo, en Inglés? Los gringos hablan este idioma…[27] — Эль Ратон ходил вокруг этого несуразного на его взгляд дуэта красавицы и набожного старика, молитвы которого, скорее всего, никто не слышал. — Do you speak English?

— Да, я говорю на английском, — ответила на требующемся языке Ангелина.

— Хорошо, — покачал головой Эль Ратон. — С вами я буду говорить на языке гринго. Со своими партнерами я принципиально на нем не говорю, чтобы осложнить им жизнь. Но, похоже, не я один могу затруднять жизнь окружающим. Вы тоже можете, не так ли?

— Я немного не понимаю, куда вы клоните? — действительно не поняла вопроса дочь генерала Ларина.

Эль Ратон еще раз восхитился про себя ее внешними данными, уже не обращая внимания на парадоксальный тандем из девушки с ангельской внешностью и попа в рясе и без головного убора.

Он повернулся спиной парочке-оксюморону, собираясь продолжить беседу наедине с красавицей, и поманил ее за собой словами:

— Я бы предложил вам присесть на скамью, но в ваших храмах сиденья не предусмотрены, поэтому я поставил кровать на этом кичливом подиуме на вычурными воротами с причудливыми узорами. Прошу вас…

Ступив на ступеньку перед алтарем, он вдруг остановился от кряхтения и ругани старца, который позволил себе что-то изречь. Видимо, что-то весьма оскорбительное, интонация выдавала брань.

— Нечистая сила зовет тебя в алтарь чрез Царские врата, куда закрыт путь женщине. Ты не святая, не дьяк и не пономарь. Не соглашайся. Грех тебя там ждет.

— Что он сказал? — обернулся Эль Ратон.

— Говорит, что по нашим обычаям в алтарь женщине нельзя. Тем более беременной, — перевела, как посчитала нужным, но сообщила истинную правду Геля, пытаясь оградить отца Мефодия от гнева и в надежде хоть на какую-нибудь милость. Не к себе, так