Штурмовик - Владимир Максимович Ераносян

из ГУ ГШ и тульский десантник по приказу севастопольского морпеха «упаковали в стаканы», чудом пересидели рукотворный ураган, пребывая в относительной безопасности. Вэсэушников и всех оставшихся «латиносов» при этом покрошило на фарш, выжило из них трое — Призрак, Альварес и один известный нам по «харьковскому прорыву» член карательной команды, лично поджигавший дом деда Мартыненко.

Огонь, дымная завеса и месиво из глины и земли явятся последним неозвученным, непрочитанным и непонятным либретто, а также мимолетным зрелищем, что будет позволено и назначено уму увидеть перед смертью, но об этом в следующей главе…

Полковник Мишин попросил «реактивщиков» не поскупиться на третий пакет, хоть боеприпасы и экономили для окончательной зачистки Махновки и южных окраин Суджи. Но чего не сделаешь для героических парней, которые вызвали огонь на себя и при этом орали в рацию:

— Серго, Серго… Бейте только по лесу. Без перелетов! Там монастырь и храм. Ювелирно, пожалуйста! Кладите филигранно. По нам! Мы тут с противником в одной точке! Квадрат обозначили. Площадь накрытия «Градами» не расширяйте. Храм! Храм!

— Не заденьте храм и монастырь, — попросил Мишин командира батареи лично.

— Будет сделано, что ж мы, не понимаем?! Обижаете, товарищ полковник.

Пакет из сорока реактивных снарядов пошел с гудящим свистом в направлении Гормальского леса. Один за другим. Клали в сектор, обозначенный Филином. Били прямо по врагу. И по нашим. Война…

Глава 28

«Казни египетские»

«…И первенец Фараона не спасся пред лицом Господа, ибо послана была смерть невинного его отцу за ослушание и гордыню. Как и десять казней египетских предначертаны, засвидетельствованы и исполнены за то, что не поверили угнетатели в истинного защитника и покровителя порабощенных ими сынов Израилевых и не дали свободу народу Господа уйти в Землю обетованную… Но выйдя, скитались и не достигли пределов райского места в силу греха тяжкого и неискупленного и раскаяния несостоявшегося…» — пересказывал библейский сюжет из книги «Исход» про себя и своими словами трясущийся послушник-пономарь, самый молодой в обители.

Он молился в кромешной тьме заблаговременно вырытого земляного «стакана», прикрытого кустарным люком — бывшей крышкой от ящика для снарядов.

Он хорошо помнил тот благословенный день, когда пришел заплаканный к подножию горы Фагор, поднялся, но не к церкви, а свернул налево и прошел сквозь арочный проем обители, где коротали свой век монахи. Там он столкнулся с самим настоятелем. А тот, увидев исхудавшего и озябшего паренька, одетого не по погоде, вместо вопросов, куда он направлялся, сказал:

— Иди к братии, поешь. Там гуляш с гречкой.

И показалось Димке, а тогда он еще не стал именоваться Димитрием, что никогда в жизни не ел он ничего вкуснее того самого гуляша с гречневой кашей и не чаевничал он с такой умиротворенной компанией, для которой и муху убить — грех, не то что на человека, а того пуще — на женщину руку поднять.

И понял он тогда раз и навсегда — что хочет жить с ними и разговаривать обо всем, разведать все об этой жизни, о себе, непутевом, и о пути, который отмерен каждому человеку. А интереснее всего — о том, за что достается иному испытание, коего он вроде как и не заслуживает. Ведь неспроста же человек на свет появляется и душу обретает, разузнать нужно — зачем разум дается человеку, как его использовать и почему поделился Господь с неблагодарным человечеством даром творчества.

— Эко, брат, ты хватил, узнать истину нельзя, но постичь ее можно лишь верой. Увидеть и пощупать чудо не каждому дано, а только ищущему. Иной чуда под ногами не увидит, а другой в муравье иль букашке смысл бытия узрит. А самый везучий еще и запечатлит в творении рук своих и ума пытливого… — не ответил ведь прямо один из премудрых братьев. Поди разберись. Неподготовленному и необразованному — так точно никак не совладать со смыслом этим, а быть может, тайный он.

Сказал ему отец Мефодий с добродушным расположением, что в келье место всегда найдется, коль в трудники подастся алчущий покоя. В послушание определил его отец-настоятель.

Пареньку, получившиму от игумена должность пономаря, не исполнилось и двадцати. К братии присоединился он из-за безысходности прежнего бытия, безденежья и прозябания и, как водится, поиска спасения.

Жил Димитрий в неблагополочной семье, бил его отец — беспробудный пропойца. И мать колотил почем зря. А однажды по пьянке взял удочку с блесной и прикормом и отправился со снастями на рыбалку. Сел в лодку, отплыл к широкому руслу, выпил там остаток бутыля с самогоном да и упал в воду, утонул на глубине в два метра. Старший братец по стопам отца нерадивого пошел — «подсел» на наркоту и помер в возрасте двадцати пяти лет от роду от передоза.

Вот и пришел Димитрий к отцу Мефодию с просьбой приютить, ибо не знал ни пути своего, ни предназначения, ни перспектив. Братия приняла, позволила трудиться на благо общины и читать все, что можно было прочесть в обители. А кроме Пятикнижия, Библии и жизнеописаний преподобных апостолов и православных святых, в местной библиотеке ничего не было. Да и не искал Димитрий разнообразия.

И впервые ощутил Димитрий внимание и интерес окружающего люда, паствы местной. Прихожане смотрели на молодого инока: кто с жалостью, кто с пониманием, кто с уважением…

А главное, глядели уже не как на неприкаянного, а с почтением, видя просветление в его очах и зарождающуюся мудрость. Еще не поклялся Димитрий жить вечно в монастыре, но уже сделал выбор в пользу сурового отшельничества.

Устраивало его все. Никто не бил до прихода «демонов» с того берега, братия не гнушалась трапезничать за одним столом, последним делилась в трудный месяц. А так — сытно и спокойно жилось, и маме помогать удавалось то картошкой, то свежеиспеченным хлебушком из монашьей пекарни, то выращенными на огороде при монастыре овощами, а то и ягодой лесной в лукошке и виноградом.

Но однажды грешная мысль, будто посланная искусителем, подступилась негаданно, и собрался инок на косулю сходить, что в этих лесах водилась. Не довелось, слава Богу. И вот теперь пробитая насквозь осколком лежала рядом с люком из крышки от ящика туша косули. И глаз бедного животного лишь раз дернулся веком и застыл открытым. И глядел теперь на него с немым укором.

Быть может, это та самая дикая коза, что не убил он, инок Димитрий, на запланированной охоте. И грозно теперь Господь напомнил через нее о его неблагодарности. Всего человеку мало! Сытную и беззаботную