Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

кругом рвутся снаряды. В любой момент могут появиться раненые, а врач бегает бог знает где… Нина Ивановна, улыбнулась. Нет, не стоит ему звонить, и идти тоже, незачем, пусть Василий занимается своим делом. Пусть думает, что она спит. Интересно, знает ли он о ночной вылазке? Ну, разумеется, знает и наверняка расстроен: почему посылают не его. Бесшабашный… Когда он угомонится? Ни одной минуты нельзя быть спокойной за него. Вечное ожидание несчастья, когда счастье измерялось для неё короткими часами редких встреч. Постоянный гнёт тяжёлых предчувствий, когда так хочется покоя и радости. Проклятые немцы! Неужели они не понимают, что их всё равно разобьют? Макаров в последнее время частенько говорил: «Потерпи, Нинусь, уже недолго осталось». А ведь она никогда не жаловалась и не пожалуется, какие бы предчувствия ни томили её. Да и кому теперь легко? У каждого есть свои заботы, свои радости и заветные желания, своя любовь. И ещё неизвестно, что лучше: быть ли вместе с любимым и ежедневно тревожиться о нём, или где-нибудь в тылу с надеждой и страхом ожидать писем с фронта? А вот Лариса сказала вчера, что ей и писем ждать не от кого. Нина Ивановна сначала усомнилась, а потом поверила — столько печали и раздумья было тогда в глазах. Ларисы. Такие глаза не лгут. Но ведь это ужасно… А посмотришь на Потапову — и не подумаешь, что ей тяжело. Лицо спокойное, говорит всегда весело. С ней даже и помолчать приятно, так и кажется, что она всё до капельки о тебе знает и расспрашивает только потому, что этого хочет сама Нина Ивановна…

За дверью послышался шорох. Нина Ивановна вскочила и, не дав Ларисе войти, увлекла её на свежий воздух.

Они обнялись и сели на покрытую опавшими сосновыми иглами землю, недалеко от землянки. Однако прошло немало времени, пока они, успокоившись, начали связный разговор.

— И тебе не страшно было, Ларочка? Макаров говорил, что у тебя сперва даже автомата не было. Ведь тебя сразу убить могли. Неужели не боялась?

— Конечно, боялась. Да ещё как боялась-то! — улыбнулась Лариса, вспомнив то чувство растерянности и страха, которое она пережила в первой атаке; ей было стыдно сейчас за те унизительные секунды, но умолчать о них она не могла. — Знаешь, Нина, до сих пор мне казалось, что я не струшу в бою, ну, ни капельки не струшу, а когда попала под самый огонь — испугалась. Упала на землю, себя не помня, и дрожу, а голову будто придавил кто — ни за что не поднимешь. Сколько я так лежала — не знаю, а потом вспомнила ребят, которые рядом бежали, заставила себя подняться. Поднялась, вижу — кругом наши, свои, родные, побежала с ними, даже весело стало, как «ура» закричали. И уж не о том думаю, что убить могут, а о том, чтобы от ребят не отстать, перегнать их. Ну, разве их перегонишь!.. Я теперь поняла, Нина: страшно бывает, когда человек один, а когда рядом друзья, и ты веришь им, — никакой беды не случится.

— Да ведь случается же! — с горечью сказала Нина Ивановна. — Ты подумай, сколько хороших людей погибло за войну, а ведь каждому умирать не хотелось. Помню, Трубников — уж на что смелый был человек — перед смертью одно говорил: «Жизнь, доктор, у меня вся впереди, не хочется умирать. Хоть и знаю, что не зря прожил эти годы, а ведь мог бы ещё многое сделать…». Я, Лариса, много смертей перевидала, перед смертью люди разные слова говорят, но, по-моему, каждый о том подумает, о чём Трубников сказал, правда?

— Правда, — чуть слышно произнесла Лариса. — Скажи, он дождался Привалова, да?

— Кто? Трубников?.. Нет, — вздохнула Нина Ивановна. — Комбата тоже в тот день ранило, только легко. Они, ведь, большие друзья были, хоть и спорили часто.

— О чём же они спорили?

— Да о чём придётся, я уж не помню точно. О войне, о книгах, о Николае Островском. А то ещё как начнут горьковского «Буревестника» читать — заслушаешься: «Пускай ты умер, но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!» Это место у Трубникова самое любимое было. А вот о любви они ни разу не говорили, представь себе. Может, наедине и разговаривали, но при мне и слова о любви не проронили. Так, шуточки разные… До сих пор не понимаю — почему. Ведь оба они любили, у обоих карточки девушек хранились, а вот признаться в этом почему-то стеснялись. Ну, а что тут постыдного? Разве на войне нельзя любить? Ну, скажи, разве настоящая любовь не делает жизнь красивее, полнее, дороже? Неужели они не чувствовали этого, Ларочка?

— Как я могу ответить? Привалова я узнала недавно, а Трубникова… вовсе не пришлось увидеть. — Лариса склонила голову, затем подняла её и горячо добавила: — Конечно, чувствовали, как же иначе! Все это чувствуют, если любят по-настоящему.

— Вот и я так думаю. А почему всё-таки они молчали?

Лариса не ответила. Она рада была, что темнота скрывает её лицо, иначе Нина Ивановна и без слов догадалась бы, как волнует девушку этот разговор.

Недалеко послышались шаги, и Лариса тотчас обернулась — не комбат ли? Нет, голос не его. Который теперь час? Неужели комбриг отменил ночную вылазку? Ведь люди давно готовы и ждут только сигнала.

— Ларочка, — тихонько позвала Нина Ивановна. — Разве ты тоже идёшь с Овсюком?

— Да, конечно. В группе половина бойцов — комсомольцы, я обязана пойти.

— И ты… не боишься? — не то удивляясь, не то проверяя, спросила Нина Ивановна.

— Что значит бояться? — с досадой, которую хотела и не могла скрыть, сказала Лариса. — Ведь переправляться всё равно надо. А раз надо, о какой боязни может идти речь? Мне, Нина, теперь нельзя бояться. Только что я призывала бойцов быть храбрыми, говорила им о долге и чести, — как я могу не пойти с ними? А если я пойду, и люди заметят, что я боюсь, — разве в следующий раз они поверят моим словам? Ни за что не поверят. Когда люди перестают тебе верить, это и есть самое страшное. Скажи, что бы ты подумала обо мне, если бы я говорила одно, а поступала по-другому? Ведь тоже перестала бы верить, правда?

— Ну да… Только, знаешь, я тебе во всём верю, — серьёзно проговорила Нина Ивановна. — Мне даже кажется, что я тебе верю больше, чем себе самой. И люди тебе верят, я заметила. Ты сильная, Ларочка, намного сильнее меня, честное слово. Я, наверно, очень бы испугалась, если бы мне пришлось первой