Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

Вот и крыльцо — раскиданные ступени, сорванная с петель дверь, расколотый, словно обрызганный кровью, кирпич. По одному, ползком, проникли сначала в раскрытый тамбур, потом в коридор. Вслед им в стену ударил снаряд. Коридор заволокло дымом. Ощупью двинулись по коридору, заглядывая в каждую комнату, опасаясь удара в спину. Ни души. Наконец, Лариса нашла знакомую низкую дверь, ударом ноги распахнула её, прислушалась.

— Сюда, — тихо позвала она остальных и осторожно стала спускаться по узкой скользкой лестнице вниз.

Свет почти не проникал сюда, пахло сыростью и чем-то ещё, похожим на запах укропа. Дергачёв, шедший с пулемётом последним, вполголоса ругался, оскользаясь. Лариса опять остановилась, ища скобу. Но едва пальцы коснулись скобы, как всё тело её пронизала дрожь, и она невольно отшатнулась, глухо прошептав:

— Немцы!

Кретов, присев от неожиданности, явственно услышал за стенкой чужие ненавистные голоса.

— Какие ещё немцы? Откуда? — проворчал сзади Дергачёв. — А ну, дайте я посмотрю.

Кретов рывком откинул дверь, жмурясь от света, ударившего в глаза, нажал на спусковой крючок. Две очереди — одна Кретова, другая немца, стоявшего у амбразуры, — раздались одновременно. Это были неуловимо короткие и страшные, как предсмертный крик, очереди, и в эти доли секунды случилось непоправимое: Кретов упал.

Быстров, не помня себя, стрелял уже по мёртвым врагам. Очнувшись, он выпустил из рук автомат и склонился над Кретовым, с надеждой и страхом вглядываясь в его неподвижное, бледнеющее лицо. Раненый не открывал глаз и не стонал. Но он ещё дышал, и его бережно перенесли и положили на чью-то шинель, валявшуюся в углу.

Толстяк Дергачёв, сердито сопя, вытолкнул оба немецких трупа в разбитую амбразуру и установил пулемёт.

Во время перевязки Кретов открыл глаза, посмотрел на серый потолок, затем на Быстрова, попытался улыбнуться — и не мог. Взгляд его сухих, широко раскрытых глаз ясно сказал Ларисе, что жить Кретову осталось недолго.

Ощутив в горле всё растущий колючий комок, едва сдерживая слёзы, она отвернулась и только тогда заметила убитого Семёнушкина. Он лежал на цементном полу лицом вверх, вытянув по швам руки, откинув бритую, залитую кровью голову.

Рядом с ним, вольно растянувшись во весь рост, будто уснул Васильев.

Превозмогая слабость, Лариса подошла к пулемёту и стала смотреть на расстилающееся перед ней поле. Дергачёв пальцем показал на выбегавших из-за угла здания немцев. Она глядела на них, почти задыхаясь от ненависти и горя. Острое желание отомстить за всё придало ей новые силы.

Не выдержав, она взялась было за пулемёт, но Дергачёв мягко отстранил её, не торопясь, проверил прицел, вытер с диска пыль и достал из кармана кисет.

— Ты что же? Ждёшь, пока нас голыми руками возьмут? — вспыхнула она.

— Закурить захотелось, а что? — удивлённо спросил Дергачёв и улыбнулся. — Стрельнуть по ним хотите? Рано ещё. Они же не знают, что мы тут, пусть маршируют поближе.

Не отвечая, Лариса подняла автомат, однако стрелять воздержалась. Немцы миновали палисадник. Упрямый Дергачёв успел-таки свернуть цыгарку, но курить уже было некогда. Широко расставив ноги, злорадно нахмурив своё толстое круглое лицо, он с первой же очереди принудил немцев не только залечь, но и ползти назад, ибо укрыться от пуль на ровном дворе было негде. Быстров с Потаповой расстреляли по половине диска, а затем, ухватившись за прутья изломанной решётки, страшный и неузнаваемый в своей решимости, Быстров вылез из подвала. Он метнул одну за другой две гранаты и побежал за увёртливо уползавшими немцами.

Чтобы не задеть его, Дергачёв на минуту прекратил огонь, а Лариса, заметив, что немцы начинают отстреливаться, кинулась вслед за сержантом.

Вероятно, этот благородный, но несколько преждевременный порыв кончился бы для обоих печально, если бы Дергачёв не поддержал их. Так они и бежали все — Быстров впереди, за ним Лариса, а позади Дергачёв с ручным пулемётом, тоже не на шутку разозлившийся.

У разбитого палисадника Быстров упал. Дергачёв, совершенно запыхавшись, опустился на колено, но продолжал стрелять, не давая немцам бить прицельно. Лариса, напуганная падением Быстрова, подбежала к нему, схватила его за плечо.

— Всё в порядке, товарищ комсорг, — сказал Быстров хрипло. — Теперь обратно уходить надо, накроют нас тут.

Поочерёдно прикрывая друг друга, они вернулись в подвал. Быстров удивлялся, что они так дёшево отделались. Дергачёв сменил диск, но стрелять ему не пришлось — немцы куда-то скрылись. Внезапно стих и артиллерийский обстрел. Бой, очевидно, опять переместился ближе к правому флангу, откуда доносились тяжёлые взрывы. Лишь позже Лариса узнала, что немцам в это время было не до подвала. Выбитые из села, полуокружённые, они пытались, собрав оставшиеся силы в кулак, пробиться на шоссе, но теперь на их пути стоял не один взвод, а весь батальон.

*

Кретов протяжно стонал. Он лежал то на спине, то снова просил повернуть его на бок. Казалось, временами ему становилось лучше, на самом же деле он умирал тяжело и медленно.

Страдая от мысли, что Кретова уже не спасти, Лариса вторично принялась бинтовать его, хотя и понимала, что это бесполезно. Но видеть измученное, с проступившими на лбу капельками холодного пота, лицо раненого и ничего не делать было ещё хуже. Она старалась бинтовать как можно осторожнее, почти не касаясь руками воспалённого твёрдого живота, и ей, видимо, удалось не причинить Кретову дополнительной боли: он поблагодарил её взглядом, неожиданно спокойно и внятно произнёс:

— Теперь хорошо. — Помолчав, сурово, почти неприязненно спросил: — жалко вам меня?

— Ты потерпи немножко, Антон, — едва выговорил Быстров странно высоким, прерывающимся голосом. — Батальон подойдёт, мы тебя к врачу отправим, вылечишься… — Он взял в свою руку холодную ладонь друга, силясь улыбнуться, продолжал: — Мы ещё повоюем с тобой, Антон, вот увидишь. Ты слышишь меня?

— Слышу… Только мне уж не воевать, придётся тебе за двоих теперь… Черепанову скажи, чтоб не поминал лихом. Ссорился я с ним часто, помнишь?

— Помню. Он тебя любит.

— Знаю. А ты скажи…

Быстров, растирая пальцами схваченное тугой спазмой горло, уже не мог говорить, а Кретов, торопясь высказать всё, что берёг в душе как самое сокровенное, настойчиво старался примирить окружающих со своей смертью.

— Жалко, не пришлось после войны пожить. Немцев вы и без меня прикончите, а жаль, что без меня. У меня злости на них ещё много, думал до Берлина дойти, да вот… не привелось. Знаю, жалеете вы меня, сдружились. А мне, думаете, Петьку Семёнушкина не жалко? Ему ведь девятнадцати ещё не было. А воевал как! Вот и похороните