В прицеле «Азов» - Катерина Полтавченко

– Потому что тот Донецк, что я вижу сейчас, у меня любви не вызывает. Не люблю битых жизнью людей… и города тоже. А к городам я почему-то всегда относилась, как к людям.

– А почему ты не уехала домой? – осторожно поинтересовался «Философ», но, встретив убийственный взгляд, понял, что сморозил глупость, и больше этого вопроса задавать не стоит. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Он лучше потом, когда всё закончится, он покажет ей мирный Донецк – такой, каким знал его сам. И сделает всё, чтобы Юлька его полюбила. В смысле, город, конечно. Ну и… не только.

Глава 10

Накануне главного удара

Мариуполь, февраль 2022 г.

Максим Макарский шёл по улице Захисникiв України[33], направляясь в свой магазин. То есть магазин был, конечно, не его – он там подрабатывал в свободное от учёбы время. Студент экономико-правового факультета Мариупольского государственного университета не хотел сидеть у матери на шее. Тем более что их вуз опять перевели на «дистанционку» – только теперь уже не из-за эпидемии Ковид-19 (подумав об этом, Максим поморщился – с категоричностью молодости он считал, что слухи о страшной болезни сильно преувеличены), а по каким-то другим неясным причинам. Причины эти вслух обсуждать было запрещено, когда парень пытался что-то об этом узнать, ему недружелюбно цедили сквозь зубы: «Помалкивай». Вот он и помалкивал, но освободившееся время решил проводить с пользой. Устроился на работу в магазин, торгующий телефонами и компьютерной техникой, – один из немногих, ещё работающих.

С этим сейчас в городе было напряжённо – множество торговых точек открывалось и вскоре закрывалось обратно. Очевидно, новые «хозяева города» никак не могли поделить собственность. Но Максима это не очень-то беспокоило – у него были свои цели и планы на будущее. Он хотел накопить денег и уехать отсюда.

В Россию.

То, что в родном городе «ловить» нечего, он понял уже давно – ещё в четырнадцатом году. И тоже помалкивал, как и многие, но пренебрежительно морщился, видя, как устройство жизни в Мариуполе неуклонно скатывается в Средневековье, когда мелкие феодалы не могли поделить владения. И то добрые люди ему советовали морщиться не так откровенно и «сделать лицо попроще», а то как бы чего не вышло…

Подобная постановка вопроса раздражала – Максу было противно шарахаться от каждого собственного шага, вздоха и движения. Жизнь всё более походила на театр абсурда или на плохой роман, который и на антиутопию-то не дотягивал, а скорее походил на графоманские опыты недоучившегося писаки.

Максим с детства был «книжным мальчиком», любил фантастику, но не уходил с головой от окружающей жизни в книги, как можно было бы ожидать от подростка, склонного к максимализму, а наоборот, каждый прочитанный сюжет пытался подстроить к окружающей действительности, вертел в воображении так и эдак, пытаясь представить – а что тогда будет?

С приходом новой, откровенно нацистской власти даже это невинное увлечение настоятельно рекомендовалось держать при себе, тем более, большинство книг в его библиотеке были на русском языке. Однозначным преступлением это пока ещё не считали, но всё к тому шло. «451 по Фаренгейту»[34], – с ухмылкой думал Макс, сопоставляя окружающую действительность с любимым романом. Но действительность с каждым днём оборачивалась всё более уродливыми сторонами.

Каждый день сотрудников магазина проверяли на лояльность. Приходил либо сам владелец, либо присылал кого-то из своих людей с обязательным приветствием: «Слава Українi!» Ответить следовало соответствующим образом, но Максим и обязательное «героям слава» умел выплюнуть так, будто посылал этих самых героев в пешее эротическое путешествие. Вроде бы и придраться не к чему, но и… Парня окидывали подозрительным взглядом, но тот в ответ делал совершенно невозмутимое лицо.

С покупателями и начальством следовало говорить только на украинском, и Макс, знавший этот язык с детства и до сих пор относившийся к нему вполне нейтрально, уже не раз ловил себя на том, что его раздражает теперь само звучание украинской речи – тем более, в большинстве случаев, безграмотной, а начальника-«азовца» сотоварищи так и тянуло поправить, но хватало ума и выдержки не делать этого.

– Я тебя прошу, сынок, не нарывайся нигде, – говорила ему дома мать. – Ты у меня один, а что будет, если тебя заберут? Я не переживу…

Максим смотрел на неё и пытался вспомнить, когда она в последний раз улыбалась. А ведь были же такие времена! Мама отнюдь не была по натуре своей унылым забитым человеком – хоть и растила его одна (с отцом Макса развелась ещё в молодости), и посмеяться любила, и остроумно пошутить, и праздники дома у них были, и гостей она приглашала обязательно с детьми, чтобы маленькому Максиму не было скучно, и любовь к чтению именно она ему привила, и поговорить с ней можно было о многом, зная, что поймёт правильно…

А теперь Максим смотрел на родного человека и ощущал только острую, перехватывающую дыхание жалость. Жалость и желание защитить от этих… При одной мысли о них он сам почувствовал, как брезгливо морщится, и подумал, что, действительно, надо бы лучше следить за выражением лица. Но не мог он спокойно думать о тех, кто лишил его мать улыбки, превратил в согбенную, запуганную, постаревшую раньше времени, совершенно серую женщину неопределённого возраста, верящую «на всякий случай» каждой сплетне, а то мало ли что…

Мать работала экономистом на заводе «Азовсталь». С самого начала прихода новой власти рабочих и особенно административных служащих завода подвергли жёстким проверкам. Всю документацию требовали перевести на украинский язык. Это делалось быстро, в рекордно короткие сроки – сотрудники задерживались ради этого по вечерам, после рабочего дня. Тех, кто пытался возмущаться или хотя бы что-то возражать, потом не видели. Говорили, что они даже не вышли с территории завода. Куда делись – непонятно. За каждым сотрудником буквально по пятам ходили проверяющие – подслушивали разговоры, следили за каждым шагом. Везде – в рабочих кабинетах, на перерыве в столовой… «Такое впечатление, что даже в туалет за мной ходят, – шептались между собой сотрудницы матери. – Зайду в кабинку и невольно думаю: а вдруг там стена прозрачная, как в кино».

Понятно, что в такой обстановке работать было тяжело. Нервы у всех были на пределе. Мать приходила с работы уставшая, вымотанная не столько физически, сколько эмоционально. Максим прекрасно всё видел и понимал и с разговорами не лез. Ему самому благодаря молодости и природному оптимизму ещё удавалось сохранить присутствие духа. Но с каждым днём