Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Ему в военкомате объясняли — командировка три месяца. За две недели до окончания контракта пишешь рапорт на увольнение, прибываешь в пункт постоянной дислокации части, там происходят разбирательства по выплатам, предоставляется психолог и санаторий для реабилитации.

В скором времени истекал и мой контракт. Мне было очень интересно, уволят меня или нет. В указе о мобилизации значилась строчка о продлении контрактов. И когда мобилизация кончится — вопрос очень тонкий. С одной стороны, набор людей по указу уже давно завершён. Но сам указ никто не отменял. Я поделился этими мыслями с гранатомётчиком. Он ответил: «А мы же не штатные контрактники, мы добровольцы. У нас особые контракты. Их нельзя продлить». Я не нашёл слов для ответа. Спросил только, зачем тот на войну пошёл в столь почтенном возрасте.

Гранатомётчик мне объяснил, что у него сын — штатный военный. Служит в морской пехоте на Черноморском флоте. Гранатомётчика вызвали в военкомат, где о работе сына хорошо знали. Они предложили ему выбор: или тот заключает контракт на три месяца, или его сын отправляется в командировку в зону боевых действий.

Я не поверил его словам. Я с трудом представлял, что работники военкомата могут поставить перед человеком такую циничную дилемму. Мне было интересно, спасло ли это сына от отправки. Гранатомётчик молчал с половину минуты, грустно взглянул на меня и ответил: «Не знаю. Я с ним созванивался недавно. Он сказал, что в Крыму сидит на базе. Может, врёт».

Новые партии мобилизованных повзводно продолжали прибывать на передовую. Кто-то оседал в деревне и пополнял ряды лесников, разведчиков, сапёров. Какие-то взводы в полном составе бежали с передовой, попутно записывая видеообращения к президенту страны с жалобами на то, что они не понимают своих задач и вообще не должны были оказаться на первой линии обороны. Забавно, что некоторые мобилизованные выходили с позиций даже не из-за обстрелов, а просто из-за того, что начинался дождь.

Дожди тогда зачастили. Одной сырой ночью на перекрёсток перед деревней прибыл КамАЗ. Оттуда выгрузились мобилизованные. Уже наученные прошлым опытом офицеры сразу обозначили: налево пойдёте, окажетесь через десяток километров в городе. Направо пойдёте, получите в деревне ночлег, а утром двинетесь на передовые позиции. Половина пассажиров КамАЗа сразу же начали движение в сторону города.

Оставшиеся двинули в деревню. Они со всей своей сбруей и вооружением скользили на мокром чернозёме. Падали в лужи. Покрывали слоями грязи своё оружие. Один из них, поскользнувшись, прокатился на спине до пруда, куда упал и чуть не утонул.

Уставших и чумазых, их довели до дома, где они заняли спальные места на чердаке.

Утром они омывали оружие водой из колодца, на себе стирали бронежилеты, ботинки и бушлаты. Очень печальное зрелище. Я таких солдат видел только на документальных кадрах из Сталинграда, где показывали пленных немцев в обносках и валенках из соломы.

Когда они привели свой внешний вид в порядок, пришёл Бийск и начал разъяснять им маршрут, по которому они пойдут, и задачи, которые им предстоит выполнять. Они улыбались грязными лицами. Сказали, что готовы воевать. Готовы держать оборону. Как коршуны, налетели бывалые солдаты и принялись их пугать. Они думали, будто дают советы новичкам, но их рассказы только кошмарили. Миномёты — страшно. Танки — страшно. Дроны — страшно. Стрелковый бой — страшно. Даже я не выдержал этого нагнетания жути и осадил одного поварёнка. Я сказал: «Хватит их пугать. Раз на раз не приходится. Неизвестно, что их ждёт».

Один мобилизованный расплакался. На вид ему было лет тридцать. Он сказал, что в военкомате ему заявили, что он будет просто стоять на постах. Он решил, что справится с этой задачей и поможет Родине. Но сейчас, увидев глазами витрину войны и услышав музыку батарей, он понял, что слишком слаб. По-человечески мне было его жалко, и я его понимал на все сто процентов. Мне тоже не хотелось возвращаться на посадки, и я жил только ожиданием момента окончания контракта.

Люди десятки лет были свободны от армии. Работали, растили детей, любили жён и пили по вечерам чай в уютных жилищах. А тут в страну пришла война. Им прислали повестки и выдернули из обычных жизней. Никому не хотелось умирать.

Мобилизованный, который тонул в пруду, обморозил руки. Его спросили, хочет ли он воевать. Он ответил, что хочет. Его обмазали гелем от обморожений и сказали, чтобы сегодня он никуда не ходил.

Перед закатом они ушли на Снежную посадку. Утром они всё ещё держали её. Равно как и весь следующий день. Наверное, это были те люди, на которых фронт на данном участке стабилизировался. Всё это лишь благодаря тому, что они самовольно не сбежали.

28

Появились ещё взводы, которые стали уходить на Снежную. У них возникла настоящая система ротаций. Сутки они проводили на позиции, куда их подвозил КамАЗ, а трое суток отдыхали в деревне.

Эти люди установили между постами какую-никакую связь через китайские рации, купленные в ближайшем городе за свой счёт. Да и снабжение стало немного лучше. Не в последнюю очередь благодаря усилиям Старшины.

Один из офицеров этой роты мобилизованных поселился в комнате со мной. У него был грозный позывной «Спецназ». Он был старшим лейтенантом запаса, ветераном войны в Чечне, бывшим десантником. До этой войны работал управленцем в коммунальной службе. Мы со Спецназом сдружились, несмотря на разницу в возрасте.

Он любил поговорить, хоть я порой и не мог проявить подходящей реакции на его истории. Просто улыбался и слушал. Я не понимал, насколько его рассказы правдивы. Особенно про войну в Чечне.

Но что я знаю точно, на этой войне он взял на себя очень отмороженную модель поведения.

К примеру, когда я вернулся с ночной работы, увидел, как Спецназ сидит за столом и меланхолично греет кипяток в железной кружке на горелке, глядя сквозь щели светомаскировки на небо снаружи.

Он пожаловался:

— Представляешь, должен был сегодня в наряд заступать на посадку старшим, а мои индейцы против меня взбунтовались.

— Это почему?

— Я решил на прошлой смене подствольный гранатомёт пристрелять. Пульнул пару раз в братьев-украинцев. Они в ответ миномётом накрыли. Ну, мои индейцы мне и говорят, что не желают больше со мной никуда ходить. Говорят, я отбитый.

— Врут.

Вообще, в Спецназе было много жизнелюбия. Меня очень тянуло к людям, которые даже негативные моменты не превращают в трагедию, а делают объектом для шуток. Мечтал, наверное, научиться жить так же. Как я уже сказал, на посадке Снега у всех