Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Ещё неделю продолжалась моя жизнь в статусе маргинала и отщепенца. Мне оставалось сдать всего один экзамен, чтобы удержаться на бюджетном месте университета.

Но в дневных бесцельных прогулках по городу я видел толпы прохожих. Я видел, как одни люди шли с дневной работы, а другие шли на вечернюю, как студенты после пар гуляли с подругами под сладкие любовные речи, как у порога ресторанов стояли официанты, у дверей гостиниц швейцары, а у дорогих магазинов — охранники. И весь смысл их стояния был в том, чтобы не пустить меня в эти заведения. Толпа гудела, ревела, смеялась, плакала, пела, ходила, плясала, бежала, плелась, а я не был уже частью этого потока людей. Ласково горел свет в окнах квартир и в домах, куда меня не пустят. Вокруг сновали такси, трамваи и автобусы, с которыми мне не по пути. Я понял: надо сдаваться. Я проиграл битву за место в этом большом городе.

Утром я пришёл к двери аудитории, где проходил экзамен. Я пользовался расположением преподавательницы и мог бы рассчитывать на снисхождение, да и в принципе неплохо знал предмет. Но я даже не стал переступать порог аудитории. Сказал: «Отчисляйте».

Вернулся в родной город. Пил пиво. Сидел дома. Изредка гулял с давними друзьями, которые к тому времени уже освоили профессии на заводах. Мне было спокойно впервые за долгое время. Я знал, что скоро мной заинтересуется военкомат. Так и случилось. Меня вызвали на беседу, выписали мне повестку и назвали дату, когда я отправляюсь служить России.

* * *

В обозначенную дату меня, пьяного, затолкали в автобус, перевозивший призывников до здания распределителя на Фонтанке. Постепенно я трезвел, одевался в военную форму, общался с купцами, желающими заполучить моё здоровое тело с категорией годности «А» в свои ряды. Меня выкупил офицер одного московского полка. Он усадил нас на автобус до вокзала. С автобуса мы почти сразу переместились на поезд. Поезд и унёс меня подальше от Северо-Запада. Подальше от Петербурга. Проснулся я уже в Москве.

Я был всегда очень эгоцентричным человеком с огромным гонором. Я почитал себя за единицу, а всех людей считал нолями. Внешне я был доброжелателен к людям и отличался малой токсичностью. Моя гордыня редко проявлялась. Но она точно была.

На срочной службе мне преподали несколько экстренных уроков человековедения. Меня спустили с небес на пол казармы и поставили в упор лёжа. Я в один миг из человека начитанного и высокомерного, считающего себя главным героем этой жизни, превратился в тело, которое всем должно.

Каждая тварь с полугодовой выслугой и с парой лычек на погонах могла подойти к моей кровати среди ночи, пнуть её, поднять меня, приказать влезть в противогаз и заставить выполнять унизительные комплексы упражнений, чья цель не в укреплении мышц, а в причинении мне физической боли. Я послушно исполнял и терпел.

Я забывал своё имя и отзывался лишь на фамилию или оскорбительные слова.

Любой ефрейтор на утреннем осмотре мог за сломанный зубчик расчёски пробить мне кулаком в грудь. А я поднимался и молчаливо возвращался в строй. Да и в голове как-то не находилось подходящих слов и мыслей о жизни в этом выдуманном безумном мире.

Сотоварищи по несчастью пребывания на низшей ступени армейской иерархии тоже старались меня удивить постоянной ложью, воровством и свойством выводить себя из-под удара, подставляя при этом меня.

Короче говоря, я стал ненавидеть людей и себя. Каждый день тупым скотом стоя в очереди столовой за миской комбикорма и пялясь в бритые кантики солдат на затылках, я забывал себя и прежнюю жизнь.

Мне говорили, что армия — школа жизни. Но в этой школе мне давали только уроки гнева и злобы. Я тогда начал ненавидеть что-то в людях. Ненавидеть себя за желание подбирать недокуренные бычки с асфальта и выдавливать из них миллиграммы никотина. Ненавидеть себя за конфеты, спрятанные в карманах, которые якобы притупляли голод. Ненавидеть себя за то, что я слушаю нравоучения восемнадцатилетних выпускников колледжей и молча соглашаюсь с тем, что я в этой системе на самом дне.

До свободы ещё чуть меньше года. Сознание и душа уже не справляются. Хочется убежать. Заснуть в этом сумасшедшем мире погон, лычек, звёзд и не проснуться. Это всё не по-настоящему. Я устал злобно и бессильно смотреть в лысые затылки.

И тут пластиковый красный квадратик на календаре у тумбы дневального приблизился к новому году.

Нашу роту днём, после обеда, перед разводом нарядов отводят в полковую часовню. Люди заходят туда повзводно. Взвод за взводом срывались солдаты и растворялись за вратами малого храма.

И пока очередь не дошла до моего взвода, я смотрел в лица тех, кто заходил в часовню. Перед входом все крестились и кланялись.

И тут я начинал замечать, как вместе с дежурным крёстным знамением солдаты совершают как будто ещё одно действие: сбрасывают с себя армейскую маску и оставляют её у белых дверей.

Те, кто ещё десять минут назад были ефрейторами, рядовыми, сержантами, каптёрами, дедами и духами, вдруг на эти несколько минут оказывались простыми людьми с уставшими глазами и печальными лицами. В этой суматохе армии у всех перемешались по нескольку раз социальные роли, должности и поведенческие модели. И тот ефрейтор, который прошлой ночью меня качал, вдруг оказывался обычным пацаном из Питера, который после колледжа попал в армию и хочет, по сути, только вернуться домой к маме и девушке. И тот вечный заводила и выдумщик наказаний для младшего призыва оказывался простым человеком, которому на самом деле тоже очень страшно.

Я пребывал в глубоком удивлении. Все, кого я ненавидел и клеймил, без погон в массе оказываются людьми со своей тоской, болью, надеждами и мечтами. И всё это застывало в глазах и отражалось на лицах.

Армия научила меня одновременно и ненавидеть людей, и понимать их. Научила эмпатии и снисходительности.

Я вдруг стал спокойнее относиться ко всем порокам и тому, что когда-то в поведении людей ненавидел. Ведь мы и правда все люди, как бы страшно от этого не было. И я один из этих людей. Один из представителей народа.

Летом солдаты старшего призыва демобилизовались. Я поднялся выше по ступеням лестницы подчинения и старшинства, получил воинское звание ефрейтора и должность старшего стрелка. Я стал меньше чувствовать страх, стал реже получать по голове и отжиматься до боли в руках. Мне стало спокойнее. Я наслаждался чтением книг,