Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Благодаря Старшине я чуть успокоился. Но меня всё равно постоянно накрывали приступы паники. Особенно на открытых пространствах. Мне казалось, все дроны смотрят на меня. Все стволы танков, миномётов и артиллерии направлены в мою сторону. Мне было очень неуютно ходить по деревне или по посадкам около неё. Взглядом я постоянно искал окопы, овраги или хотя бы глубокие лужи, чтобы в случае чего сразу же нырнуть в них и спрятаться.

Только в стенах дома я чувствовал себя в безопасности.

Я мало рассказывал окружающим о том, что происходило со мной за эти месяцы, но меня очень разозлило, когда я увидел живого и невредимого Колхозника. Он бросил нас в тот день. Сел на танк и уехал с опасной дороги, где оборвались жизни многих парней. Не был он тогда ранен. Он убежал, спасая себя. Почему-то Колхозника все почитали за героя, с ним выпивал Гранит, совещались другие офицеры батальона.

Именно Колхозник завёл новый взвод мобилизованных на посадку Снега. Спустя один день он шёл по темноте в деревню, поскольку запасы водки, взятой с собой, закончились. В ночи он поскользнулся, сломал себе ногу. Его бесславное ранение определили в подвиг. Медики записали, что ногу он сломал, прыгая в окоп во время танкового обстрела.

Я радовался, что не увижу больше этого человека. Но общественное мнение о нём складывалось положительное, и очень часто все люди, которые не были непосредственно с ним рядом во время его краткой службы, говорили: «Колхозник, конечно, настоящий мужик».

Я не старался возложить на него ответственность за смерти других людей. Своих товарищей. Наверное, винить нужно было тех, кто оставил ему рацию и наделил его полномочиями командира.

Через некоторое время Старшина переселил меня в комнату на втором этаже. На полу лежало два широких матраса, окна были занавешены светомаскировкой, а при входе стояли стул и стол. Комната не отапливалась, и по ночам там было холодно.

Когда я раскидывал своё скудное имущество по углам, я долго не мог найти место, куда можно определить автомат. Поставил его перед собой и разглядывал. Автомат Калашникова семьдесят четыре. С деревянным прикладом. Я погладил автомат по прикладу. Взял нож со стола и вырезал твоё имя на прикладе. Сдув стружку, я держал автомат перед собой и смотрел внимательно на каждую букву. Я очень сильно хотел увидеть тебя. Подержать за руку. Чтобы в моей руке был не автомат, а твоя ладонь.

25

Моими соседями по комнате были люди, состоявшие в подчинении у Дона. Они занимали позиции между Тульской и Танковой посадками. Сам Дон получил ранение, а его люди выяснили, что их нет в списках полка, а также открыли общую для многих солдат тех смутных времён проблему: никто из них не получал зарплату. Все они подписали контракт в один день с другой бригадой, чей пункт постоянной дислокации находился вообще в Ленинградской области. Когда их взвод привезли на позиции нашего полка, им пообещали, что они будут официально переведены, а пока находятся в статусе прикомандированных. Чтобы у донских возникло больше доверия к этим обещаниям, раз в неделю у них забирали списки личного состава с личными номерами под каждой фамилией и говорили, что скоро придёт перерасчёт, и им начнут платить денежное довольствие в полном объёме.

Когда от взвода практически ничего не осталось, они вышли на командование батальона и сказали, что временно покидают позицию. Им дали добро. Часть людей отправились на поиски родной бригады, а прочие распределились на другие работы. Кто начал работать при штабе батальона, а кто остался у Старшины.

Я подружился с Лёхой из донских. У Лёхи был позывной «Псих». Потому что он был почти как блаженный. Он был очень добрый и всё, что имел, отдавал людям. Он и на войну-то пошёл, потому что был за справедливость. Его не мобилизовали бы — он был не годен по состоянию здоровью и даже срочную не служил. Ему не нужны были деньги — у них с женой был бизнес.

Когда мы жили в этой комнате, Лёха за свои деньги купил машину — ВАЗ «шестёрку». На ней он подвозил боекомплект на позиции, еду, забирал раненых и мёртвых. Кроме седана Старшины и этой шестёрки, напомню, другой техники в батальоне не было. Ни одной машины, ни одной коробочки. До ближайших медиков от позиций было километров десять. Вопрос, что случится с раненым, если его не эвакуируют с помощью транспорта, думаю, из разряда риторических. Лишь благодаря таким невоенным автомобилям у раненых появлялся шанс на спасение.

Лёха всегда, будучи в городе, набирал, как ребёнок, лимонадов, вареной сгущёнки, колбасы, сигарет с кнопкой, приезжал к нам и раздавал всем. Ничего не прося взамен. Он никогда ни в чём не отказывал людям.

Помню, утром я проснулся от того, что по мне кто-то ползает и пищит. Открываю глаза — на мне маленький серый котёнок. Его к нам в комнату Лёха притащил. Он сказал, что котёнок сам подошёл к домику. Это, мол, добрый знак. Все живы останемся. Хотелось бы мне в это поверить. Мне было приятно, что среди десятка спавших в комнате котёнок выбрал именно меня. Я вышел на улицу, а котёнок побежал за мной. На улице так хорошо было: чистое небо и яркое солнце. Была тишина. Никто не стрелял. Котёнок носился по двору, залезал на дерево, потом перепрыгивал на другое дерево, иногда спускался, подбегал к солдатам, они его гладили, он мурчал, а затем вновь принимался по-кошачьи шалить. Я смотрел на это всё, курил первую с утра сигарету, пока мимо ходили пробудившиеся солдаты, и думал: Господи, может, и правда всё хорошо будет?

Лёха вообще очень любил животных. По деревне бегало две лошади. Жеребёнок и мать. Очень красивые, белого окраса. Когда они среди ночи подходили к домику, где жили мы, Лёха выходил их кормить хлебом. И радовался, когда они с его рук принимали пищу. В такие минуты Лёха был счастлив. Думается мне, во время каждого обстрела деревни Лёха переживал за лошадей, как бы их не зацепило осколками.

У одного пацана, который пришёл на отдых с посадки Тулы, того самого очкарика, с кем я бежал за АГСом, Стаса, был день рождения. Ему исполнялось девятнадцать лет. Он был альтернативщиком. То бишь тем, кто заключил контракт на два года вместо года прохождения срочной службы. И сделал он это до войны. У Стаса была проблема — он