Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

потерял очки и не видел без них. Лёха узнал про очки и про то, что у Стаса день рождения. Он отвёз его на машине в город, купил ему всяческих сладостей и приобрёл для него какие-никакие окуляры, чтобы тот хоть что-то видел. Лёху никто об этом не просил. Он это сделал по собственному желанию. Потому что был таким человеком.

Как-то днём мы с Лёхой стояли на крыльце и курили. Рассуждали о нашем мире. Он сказал, что хотел быть за справедливость, и поэтому пошёл на войну добровольцем.

Стас приходил, как правило, с другими ровесниками. Они втроём жили в одном блиндаже на Туле. В деревню откатывались мыться, стираться, отдыхать у Старшины в доме. И если у товарищей Стаса была надежда — скоро истекала их полугодовая командировка, и они возвращались в родные ракетные полки, то Стас был именно что официально переведённым в мотострелки.

Он редко выражал эмоции и всегда был спокоен. Кто-то над ним посмеивался, но я, наоборот, восхищался его внутренним стержнем, никак не соответствующим внешности: пусть он пухлый, пусть носит очки, он очень спокойно реагирует на внешние раздражители, я не видел у него и тени страха.

Стас, рассуждая о страхе, прилётах, взрывах и пулях, говорил: «Если суждено». Тут люди часто становились фаталистами. Говорили, что бояться нет смысла. Своей пули не увидишь, своей мины не услышишь. Это позволяло не поддаваться панике и делать свою работу.

Мне было тогда искренне интересно, что суждено Стасу. Пройдёт ли он эту войну, выживет ли. Я забегу несколько вперёд в рассказе о нём.

Стас получил ранение в начале двадцать третьего года. Он ненадолго вернулся домой. Повидался с родителями. А потом его отправили обратно на фронт. Он не был трусом, повторюсь. Говорили, Стас был очень печален после побывки по ранению. Он мало говорил, но окружающие видели его тревогу и грусть: эта проклятая война продлится ещё десять лет, и ничего в жизни у него не будет, только окопы, прилёты — и всё. Мужики пытались его подбодрить. Говорили: «Тебе же только девятнадцать…»

В конце двадцать третьего года Стас подорвал себя гранатой. Ему тогда уже исполнилось двадцать. Он не выдержал этого всего. Война сожрала его молодость и душу. У войны получилось сломать человека. Довести до отчаяния. Он не был слабым. Он просто устал гнить в окопе с мышами и быть лишь целью для вражеской артиллерии и дронов. Он хотел быть человеком. И так получилось, что он выбрал смерть.

Когда у одного из пацанов уже подходил срок командировки, он остался на постоянное место жительства в доме Старшины, в другой комнате. К нему тогда приклеился шуточный позывной «Дембель». У него был телефон с местной сим-картой, и я часто ходил с Дембелем на поляну перед домом, где на одном из холмов можно было поймать связь. Попытка дозвониться порой занимала очень много времени. Иногда десять минут можно было набирать номер. Я звонил только матери. Разговоры были не очень долгие, не очень откровенные, чаще всего я пытался её обнадёжить рассказами, что всё хорошо, скоро мой контракт закончится, и я вернусь домой.

Я не находил в себе смелости позвонить тебе. Я знал, ты ждала моего звонка, и я обещал при первой же возможности выйти на тебя. Прости. Я не мог.

В те дни в свободные от работы минуты я любил рассматривать небо, что было много чище неба над Снежной посадкой. Я смотрел на яркое солнце, на голубые просторы и редкие облака. Я чаще начал вспоминать свою жизнь. Думать о ней. Вспоминал о тебе. Чего таить, Алину тоже вспоминал.

* * *

С мыслями об Алине в моей голове проносился целый ряд картин прошлого, разных ощущений и ассоциаций. Пригородные электрички, жёлтый свет лампы в хрущёвке, курение на балконе, с видом на кирпичные дома, двор с катком, сирень майская, ромашки июньские, пыль шкафов и старый лак, цоканье каблуков по кривому асфальту, ветер, теребящий подол платья, чистые улицы провинции, такой, какая провинция есть в идеале.

Я думал о её глазах. У Алины были глаза, каку меня. Серого цвета. Пигментация наших глаз складывалась из пейзажей русской зимы, хвойных лесов, вязких болот, зеркальных озёр, текущих подо льдом рек, мха на булыжниках, земли с редкой травой и вымирающими северными цветами на полянах, где падает свет от неяркого солнца.

Когда я думал о тебе, то представлял Озерки, свет солнца и мрак холодной ночи. Залив и песок вперемешку с мусором, магические кладбища, матрас на полу вместо кровати, редкие встречи, тишину среди шумной толпы. Вокруг меня в этом клубке чувств сновали сотни машин, подкрадывались троллейбусы, в этих воспоминаниях в моих руках был небрежный пёстрый букет, запакованный в курсовую работу о белой эмиграции. Я вспоминал твои лукавые тёмные глаза, сквозь которые можно было рассмотреть палящее солнце, пустыни, редкие оазисы, многолюдные базары, закрытые синагоги. Почему-то ты казалась мне тогда совершенно чужой. Иностранкой, встреченной случайно. Такой несбыточной. Наверное, серьёзная контузия у меня была, наверное, слишком сильно я сошёл с ума, но такие мысли мне и заблокировали желание позвонить тебе. Я пытался с этим бороться, чтобы найти силы и набрать твой номер, чтоб десять минут кряду долбить по кнопке вызова в телефоне и упрашивать мобильные вышки ближайшего города донести мой голос до тебя. Попытки не увенчались успехом. Я тебе так и не позвонил.

26

В один из дней пришёл Сокол вместе с низеньким хромающим мужиком, которого все называли «Гриб». Сокол рассказал, что сидит сейчас с АГС на посадке Тулы. Он сказал, что сам Тула получил контузию, и по какой-то причине его эвакуировали на Большую землю.

Возможно, в этом помогли связи, имевшиеся у лейтенанта.

Старшина очень обрадовался, когда, зайдя на кухню, обнаружил там Гриба. Они обнялись. Старшина сразу же начал мне рассказывать о том, как они с Грибом жили на одном посту Тульской посадки.

Грибом его стали называть за то, что в полевом лагере в каком-то Белгородском лесу он собирал грибы, в сыром виде их ел и предлагал другим солдатам.

Гриб один из самых необычных людей, которых я узнал в своей жизни. И пусть иногда мне казалось, что это просто урка, алкаш и торчок, всё равно, было в нём что-то такое недосягаемое, заставлявшее им восхищаться. Гордость, чувство внутренней свободы. И чувство юмора.

Гриб был с шеи до пят забит наколками, куполами, ангелами. Старшина при мне попросил Гриба