Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

снять рубашку, чтобы я рассмотрел орнаменты на его теле. Гриб всю жизнь сидел по тюрьмам. Как он говорил: первый раз сел, понравилось. Выходил на свободу — а там делать нечего. Приходилось снова хулиганить и попадать на зону. Ещё Гриб был бывшим наркоманом. Он три года системно сидел на героине. При этом у него были здоровые зубы, волосы и лицо. Для своих лет он неплохо выглядел.

Старшина с воодушевлением рассказывал, как Гриб проводил ревизию своей личной аптечки и нашёл там промедол. Гриб хоть давно не торчал, решил из интереса попробовать, что же это такое. Он вколол в себя тюбик наркотического медикамента. Сидел пять минут и потом говорит жителям своего поста: «Что-то я вообще ничего не чувствую. Как стакан воды выпил!»

В дальнейшем я замечал, если Гриб случайно ударялся мизинцем об дверной косяк, то колол себе сразу два тюбика, чтобы не было больно. Он объяснял, что одного ему мало. Порой у людей сердце не выдерживало одного укола, а он их колол себе два сразу. Вот здоровье у человека! Медики, видевшие, как Гриб переводит обезболивающие и как на него действуют наркотические вещества, сильно удивлялись.

Гриб был всегда показательно спокоен. Рассказывали, что когда первые мобилизованные

под танковым обстрелом убегали из посадки, Гриб варил в котелке на костре суп и спрашивал убегающих перепуганных людей, которые сбрасывали с себя бронежилеты, скидывали автоматы, тащили раненых товарищей, нет ли у тех по случайности с собой перца или лучка. Я хотел бы сказать, что это отмороженность из-за пропитых и прокуренных мозгов, но нет… В чём-то другом там было дело.

Гриб очень любил музыку. У него были забавные большие наушники, и он всё время ходил в них. Помню, его взял к себе на время в дом Старшина, когда состояние ноги у Гриба ухудшилось. Я чистил картошку и топил печку. Гриб подошёл ко мне и говорит: «Ты патлатый, ты должен оценить». Протянул мне наушники, и там играло что-то наподобие техно. Он улыбнулся и сказал: «Вот настоящая кайфовая музыка. Никаких слов. Текстов. Только чистая музыка и балдёж».

Ещё Гриб любил рассказывать о своём взаимодействии с русской эстрадой. Когда мы включали радио и там играла песня, он рассказывал историю знакомства с каждым исполнителем. Танька Буланова сидела с ним за одной партой, с фронтменом «Лесоповала» он мотал срок, с Жанной Фриске загорал на пляже и натирал её спину кремом от загара, певица Каролина была его первой девушкой. Когда по радио играла песня «Танцуют огоньки», Гриб говорил: «Это она обо мне песню написала!» Когда по радио заиграл Шура, мы в шутку решили спросить: «Это случайно не твой одноклассник какой-нибудь поёт сейчас?» Мы-то пошутили, а Гриб без пауз и раздумий рассказал историю, что у них в хате был бывший молодой человек Шуры, которого последний кинул на деньги.

Я спросил как-то пьяного Гриба: «А твои истории — это правда?» Он ответил: «Конечно, правда». И рассказал, как во время Вьетнамской войны он шёл вместе с другим парнишкой по джунглям, увидел белого медведя, избил его, поставил два фингала мишке под глазами, и так появились на свете панды.

Гриб ни во что не ставил командиров. Ему вообще было всё равно на лычки, звёзды. Он не служил срочную службу в армии. И на войну пошёл, поскольку набедокурил на новый срок. Наше правосудие предложило ему альтернативу тюрьме: контракт на полгода. Армейская система вроде такая стройная, со строгой иерархией. Прямые и непосредственные начальники, старшие по должности, по званию. Гриб встал над этой системой. Он делал только то, что хотел, и прибудь хоть министр обороны на передовую, и тот бы не сумел отдать Грибу приказ.

Самое удивительное, что офицеры не могли ничего с ним сделать очень долгое время. Они, привыкшие подчинять девятнадцатилетних срочников, учащиеся на ходу управлять взрослыми мобилизованными и добровольцами, не понимали, как им реагировать на Гриба. Тот успешно посылал нецензурными словами в отдалённые направления всех вышестоящих. Он был как кот, который гуляет сам по себе. Его никто не смог бы заставить что-то делать против воли. Гриб умел расположить к себе окружающих, которые стояли за него горой. Он никогда не отказывался быть впереди, не отказывался от близости смерти. Но он отказывался играть по чужим правилам. Он делал то, что ему нравилось. При этом продолжая воевать. Хотя политика, Украина, идеи русского мира ему были безразличны. На войне он просто жил. И пошёл на неё, лишь избегая нового длительного срока.

Я восхищался этой его чертой. За жизнь, проведённую в неволе, он научил свою душу такой внутренней свободе, которую не способны были сломить внешние факторы. Он не страшился смерти и не страшился вставать поперёк чужих систем.

Было видно, что он иронично относился и к тюремным понятиям. Он мог подобрать с пола сигарету и закурить. Мог из коробки со сладостями взять вафельку и сказать всем: «Что-то мне завафлиться захотелось», — и хитро так улыбнуться. Он иногда любил поработать. И этой работой нагрузить других. Как-то он поскользнулся на льду у крыльца дома и после уговорил меня с другим солдатом помочь вымостить кирпичом дорожку, по которой было бы безопасно ходить. Хотя всем известно, что у многих зеков работать не принято.

О тюрьме Гриб вспоминал с теплотой. Часто во время наших вечерних посиделок, когда мы переделали все дневные дела и наша компания собиралась на кухне дома, мы рассаживались вокруг стола, топили печь, разливали по кружкам чай и начинали пялиться в маленький экранчик телефона, на котором воспроизводился фильм, Гриб любил говорить: «Эх, вот бы нам сейчас такой же компанией, да на хату… Там хорошо! Электричество, чайничек, микроволновочка, телевизор, тепло… и, между прочим, не стреляют».

Гриб постоянно пьянствовал и накуривался травой. И если офицеры пытались ему препятствовать, заканчивались это тем, что он наливал им кружку браги или поджигал им ядрёную коноплю в горлышке пластиковой бутылки с дырявой фольгой. Как это у него получалось — я не знаю. Мне очень нравилось присутствовать на попойках, которые Гриб устраивал, но не принимать в них участия. Я просто слушал его истории и его тосты. Он был действительно душой компании и мастером разговорного жанра. Вот некоторые тосты: «За нас с вами, за х… с ними», «За Лося; чтобы жиЛося, пиЛося и е…», «Поднимем тост за самых нежных и красивых, за тех, кто вдохновляет всех, глядит на мир прекрасными очами, кто столь раним, сколь и умён, за кем ухаживать