Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

и эти журналы. Тексты и картинки мешались в моем бреду. День болел. Два болел. Потом подошёл к какой-то медсестре, и она уложила меня на диван в сестринской. Медсестре было за сорок, она была худой, у неё были седые волосы, серые глаза. Медсестра спросила, откуда я. Про семью спрашивала. А я все рассказал. И про развод, и про отца, и про отчима, и про то, как ненавижу лагеря. Я плакал, она меня успокаивала. Говорила, что рано или поздно всё в моей жизни наладится, и я наконец-то стану счастливым. Медсестра пообещала, что принесёт к следующему дню подарок.

И она сдержала своё слово. Подарила мне простенький нательный крестик. В течение пары дней температура спала, и к удивлению медперсонала я быстро оклемался и встал на ноги.

Жизнь не наладилась через год. И через два не наладилась. И через пять лет я не был счастлив. Но тот крестик я всё равно носил с собой, пусть и в бумажнике, а не на шее.

Когда-то у меня была иллюзия, что если я перееду в Питер, то всё будет хорошо, жизнь будет такой, какой пожелаю. Буду любим, ценим другими, окружён людьми, мне близкими по духу, с которыми даже самый хмурый день покажется не таким уж и плохим. Всё это были жалкие грёзы. Я осознал это к концу первого курса. Я ни на что не способен, кроме страданий. Мне так казалось. Как бедняк не способен понять философию богатого, так и я не способен приблизиться к счастью. Я гулял по Обводному каналу перед майскими каникулами, ждал маршрутку в свой городок.

Светило солнце. В моё сердце снова потыкали ножичком и немного наплевали мне в душу. И я вдруг решил выбросить этот крестик из бумажника. Это не был акт отречения от Бога. Скорее, я хотел избавиться от ноши своей, от своего креста, который нёс по жизни, от печати патологического несчастья. Я сбросил крест в Обводный канал.

Прошло два года. Я смог добиться почти всего, о чем мечтал. Счастливее от этого не стал, наоборот, когда на моих глазах это всё таяло и исчезало, боль в душе росла. Я физически чувствовал, как из механизма души выпадают какие-то важные подшипники веры, надежды и любви. Казалось, жизнь кончена, и ничего уже не будет.

Петербург постепенно закрывался на карантин, пустел и мельчал. Весенний воздух был непривычно свеж, солнце ласково, небо — точно красивая синяя дорогущая ткань. Я сделал несколько попыток прекратить бессмысленные страдания, хотелось не делать никому больно и не испытывать боль самому. Не получилось. Не знаю почему. Вроде бы всё правильно делал.

И тут мне написала ты. Ты сказала, что вернулась из поездки в Израиль и очень хочешь со мной увидеться. Сказала, что у тебя есть подарок для меня. Я решил назначить встречу на Обводном канале. Сам не знаю, почему. Я не часто посещал этот район с тех пор, как оттуда перестали уходить маршрутки в мой родной город.

Я тебя жду, смотрю на ту самую водную гладь, куда я несколько лет назад бросил свой крест. Меня трясёт от неудачной передозировки. Неудачной — поскольку я остался жив. Хоть болит сердце, хоть руки не слушаются меня, хоть изображение мутнеет, но я живой. Ты, по традиции опоздав, приходишь. И достаёшь из кармана привезённый из Израиля подарок. Крестик. Золотистого цвета. С колбочкой, в которую насыпана священная земля. Я тебе никогда не рассказывал первой части истории. Я не понимал и не понимаю до сих пор, почему же Обводный канал я выбрал тогда местом встречи. Я пытался осознать это совпадение, случайность, найти объяснение — не смог.

Я очень часто достаю из-под кителя крест. Вспоминаю ту медсестру. Вспоминаю тебя. Спрашиваю вас: когда же у меня уже в жизни будет всё хорошо? Когда я стану счастливым? Сколько мне предстоит испытаний?

24

Утром меня продолжило потряхивать. Голова сильно болела. Не было сил плакать, жалеть, говорить, не было сил даже думать и понимать, что произошло. Было чувство опустошения и стойкое ощущение, что мир рухнул. Может, вся моя жизнь разрушена. Я жив и цел. Но те люди, с которыми я ел одной ложкой, пил из одной кружки, спал у костра — они в массе своей искалечены или мертвы. Нет больше моего взвода. За время, проведённое в посадке, мы стали одной семьёй. На войне день идёт, наверное, за сто дней мирной жизни. Если не больше. Мы действительно породнились. Мы были одним организмом. Наша жизнь начала рушиться с той ночи, как нас повели на прикрытие танков. Тот день показал, что ничего уже не будет у нас, как прежде. Я верил, что ранения моих товарищей лёгкие, что они быстро встанут на ноги. И надеялся, что после этого их не вернут на войну. А души погибших обретут покой, и их будут помнить.

Спустился во двор и при дневном свете оглядел дом Старшины. Это было явно самое высокое здание в деревне, теремок в два этажа с двускатной крышей. Во дворе стояли сарай и гараж из кирпичей.

Я встал на крыльце и поглядел на мужиков, сидящих у костра под козырьком сарая. Мужики обсуждали недавние события. Оказалось, что прошлой ночью Снег тоже получил ранение. Когда уже не стало нашего взвода, он отправился на Снежную вместе с приданными ему мобилизованными. В одном из блиндажиков скрывались пошедшие в атаку солдаты. Они были напуганы событиями дня, и когда в темноте увидели силуэты, решили, что это враги. Открыли огонь. Снег и бывший рядом с ним ротный мобилизованных получили ранения.

Когда я курил сигарету и слушал разговоры, ко мне, медленно перебирая ногами, подошёл Андреич. Он протянул мне руку. Я её пожал. Спросил, слышал ли он что-то про нашу атаку. Андреич сказал: «Слышал… Никого ничему жизнь не научила».

Во время последнего похода в город за алкоголем Андреича избили военные полицейские и сломали ему несколько рёбер. Он ждал эвакуации.

Также эвакуации дожидался Бронежилет. Он вспомнил какую-то свою старую болячку. Смерть Жеки окончательно выветрила весь боевой дух Лёни. Он говорил, что хочет жить и хочет увидеть детей. Я не осуждал его.

В странном доме Старшины находили приют самые разные люди. Старшина, после того как я помог разгрузить продукты из грузовика, подошёл ко мне и предложил остаться. Я задумался. Мне всё равно некуда уже пойти: взвода нет, командира взвода тоже нет. Я спросил: «Что мне делать?» Старшина