Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Меня данное заявление удивило. Я сказал Андреичу, что я вместе с Андреичем лежу в земле с мышами под прилётами, а его сын в тёплой кровати с женой.

Андреич отхлебнул ещё водки из горла и начал увлечённо о чём-то рассказывать, через каждое предложение меняя вектор истории. За повествованием сложно было уследить. После каждой фразы он добавлял: «Не ссать, разведка».

Я смотрел на Андреича и пытался придумать действие, которое способно вернуть его в трезвое состояние. Решил его накормить. Вскрыл ножом банку каши. Воткнул в неё ложку и протянул Андреичу. Когда на открытую банку не последовало никакой реакции, я попытался накормить Андреича, как ребёнка. Только тогда он выхватил из моих рук банку и попытался есть самостоятельно.

Траектория ложки, направляемая его дрожащей рукой, проходила мимо рта. После нескольких попыток перекусить всё его лицо было заляпано кашей.

Затем Андреич поставил на землю банку и промычал: «Не ссать, разведка». Попытался подняться по ступенькам блиндажа, бормоча что-то под нос. Из всего потока слов я разбирал лишь повторяемую, как мантра, фразу «Не ссать, разведка». На первой же ступеньке Андреич поскользнулся и упал в центр блиндажа. Повторил: «Не ссать, разведка». После этой фразы опорожнился на спальные мешки и уснул.

Недолго продолжалось наше житие на Тульской посадке. Спустя пару дней поступил приказ вернуться на Снежную и усилить там поредевших мобилизованных. Другая бригада сдала деревню впереди. Снежная посадка оказалась в полукольце.

* * *

После того самого стука каблуков Алины по ступенькам лестницы, после произнесённого шёпотом «прости», после захлопнутой двери, повёрнутого два раза ключа, сознание моё оказалось полностью разрушено. Память была как детские каракули: начинаешь идти от начала кривой линии и путаешься в середине, не понимая, что было первым и что потом.

Отдельные обрывки. Плач, чёрное пьянство, морозная улица около её подъезда. Ожидание, что она выйдет. Лёгкое пальто, дрожь. Она не выходила. Смотрела на меня из окна. Потом зашторивала окна. Двери всё так же закрыты. Мольбы дать мне попытку. Слова, что люблю. Молчание в ответ. Пренебрежительный взгляд. Красивый, злой, сероглазый. Под этим взглядом всё так же цветут синие венки. Не для меня. Вскрытые мои вены. Красные капли на полу общежития. Незарастающий шрам. Таблетки по сорок штук разом. Передозировка. Мутное сознание. Всё кружится, убегает. Чувство, будто осталось только закрыть глаза и, кроме темноты, ничего не будет. Опять открывал глаза. Опять жизнь. Опять тот же самый мир, где мне уже никогда не быть тем, кем я хотел, и не быть с той, кого я любил.

Всё вокруг чужое. Одиночество. Сугробы. В них я лежал пьяный. Люди мимо. Даже те, про кого раньше говорил «друг». Очередные попытки. Неудачи. Новые бутылки алкоголя, новые истерики и слёзы. Всё больше убеждение, что лучше бы я не рождался на свет. И взявшееся ниоткуда желание написать тебе.

Мы долго не виделись. Алина запретила мне общаться с тобой. Я запрету подчинился. Хотя иногда я скучал по тебе. Иногда плакать хотел от отчаяния, когда понимал, что тебя нет в моей жизни. Особенно когда нашёл в почтовом ящике в подъезде родного дома родного города открытку из Филадельфии. Ты мне писала той осенью, когда я умирал внутри. Говорила, что любишь меня. Что только со мной чувствуешь себя живой. Говорила, что я как будто вдыхаю в тебя воздух. Я не слушал тебя тогда. Наоборот, отстранялся и отвечал, что не желаю с тобой общаться.

Не знаю, почему спустя несколько месяцев ты согласилась на встречу.

Мы встретились неподалёку от «Маяковской». Ты, улыбаясь, приблизилась ко мне. Обняла меня. В руках у тебя был бумажный пакет с пышками. Ты вручила их мне. А я вложил в твою ладонь тетрадный листочек, ещё один список анекдотов про евреев.

Мы сидели в том же подвале, где у нас проходило первое свидание. Пили холодное пиво из пластиковых стаканов. Ты выбирала в списке анекдоты, слушала мои пересказы и интерпретации. Я с надрывом и отчаянием смотрел на тебя. Я тогда постоянно жил с надрывом, готовый впасть в истерику в любую минуту.

Уже охмелев, выслушав все анекдоты, ты рассказала о своём новом молодом человеке. По твоему описанию, он был хорошим.

Я сказал, что рад за тебя. Ты мне рассказала, что когда осенью я тебя отверг, ты состояла в некоторых связях со множеством мужчин. Порой очень мерзких. Особенно красочно описала какого-то гитариста с татуировками на лице. Я с глупой улыбкой слушал это всё. Я всё понимал. Я сделал тебе больно, и то, что ты вообще согласилась со мной на встречу, — чудо. Мне было неприятно рисовать в воображении твои истории. Особенно про хорошего и любящего парня, с которым ты сейчас. Я должен был порадоваться, должен был признать исключительно свою вину в том, что всё так случилось и сложилось. Должен.

Допив пиво, я проводил тебя до улицы, где ты теперь жила. На прощание ты меня обняла.

22

Мы вернулись на Снежную посадку. Она изменилась за время нашего отсутствия. Её несколько дней кряду крыли минами, куча деревьев в щепки, сбиты все остатки листвы, на тропинках — ветки.

Мы не понимали, почему именно наш взвод командование тасует по позициям. Кто-то выдвигал мысль, что нас решили использовать как затычку в обороне. С каждым перемещением нас становилось всё меньше и меньше. А люди позади, которых было, оказывается, очень много, смотрели на нас, просто наблюдая.

Для меня шоком стало, что батальон у нас огромный. Что это не один наш взвод. Что в деревне по подвалам и домам сидит сотня солдат, и никто нам даже не пытается помочь. Все только с важным видом стратегов рассуждали о нас. О том, что если мы потеряем очередную лесополосу, то фронт рухнет. Они тряслись за себя, ругая нас. И не помогали. Не сменяли нас на передовой.

Мы давно забыли, что такое отдых, душ, чистая питьевая вода, забыли, что такое хорошо поесть, забыли, что такое спать под настоящей крышей в помещении. Забыли тепло, домашний очаг, забыли, что у нас когда-то была другая жизнь, которая протекала вне этих лесопосадок. Мы забыли, что когда-то слышали нежные голоса подруг, а не постоянную канонаду, свисты мин и грохоты разрывов. Мы пили из луж, делили сигарету на семерых,