Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

В этом блиндаже лежали на спальных мешках, сваленных в кучу, два старых человека. Дед с первого поста Снежной посадки, тот самый, кому я на заводе помог нести ночью пулемёт, высказав небольшое раздражение в связи с его просьбой о помощи. Можно сказать, там был ещё один дед — мужик, которого избили в самолёте, уносившем нас на войну. У него уже давно отросла косматая борода. Я поначалу и не вспомнил его. Лишь небольшие отёки от сильных кулаков помощников пилота позволили мне его опознать.

Как ты знаешь, я уважительно отношусь к старости, очень люблю слушать рассказы про то, как в Советском Союзе было хорошо и какой там был вкусный пломбир по восемнадцать копеек. Так что новое соседство сулило мне только приятные впечатления.

Дед-пулемётчик, которого звали Колей, судя по всему, питал к молодости не такие чувства, как я к старости. Всю нашу короткую совместную жизнь Коля давал мне самые неприятные поручения, заставлял меня под обстрелами собирать хворост для печки, если таким словом можно обозвать вырытый внутри блиндажа куб со сквозным отверстием, выходящим наружу.

Поскольку война сделала меня очень религиозным, я, стараясь соответствовать своду правил поведения и образу мыслей человека православного, не припоминал ничего Коле.

Даже извинился перед ним и протянул свою ладонь для примирительного рукопожатия.

На следующий день другой дед, Андреич, надоумил Колю на путешествие до города, где были магазины. Коля спросил всех жителей блиндажа, включая вернувшегося с танкового биатлона Чудру, моего земляка, с которым я сидел за одной партой на Фонтанке в момент подписания первых обязательств перед армией, кому и что нужно принести. Чудру Коля внимательно выслушал. Моё же мяуканье с просьбой купить нормальных сигарет он перебивал и старался от него отказаться. Хотя деньги, которые я ему протянул, Коля сразу взял.

К вечеру Коля вернулся и бросил в меня несколько пачек: папиросы «Беломорканал» и какие-то луганские сигареты «Прима Дона» без фильтра. Наверное, у меня было тогда недовольное лицо. Я молча сигареты взял. А Коля начал возмущаться, что я даже не сказал ему спасибо.

Я, как обычно, стараясь отработать право лежать в этом блиндаже, собирал хворост для растопки. Услышал стрекотание дрона и, сбросив охапку на землю, побежал в укрытие. В этот момент приходит Коля с коробкой сухих пайков. Он говорит: «Теперь твоя очередь. Иди на дорогу и принеси ещё коробку».

Я понял сразу же, что сухпайки предназначены не нам. Скорее всего, их привезли для парней из соседнего полка, которые были на пересечении Тульской и Безымянной посадки. Я попытался объяснить, что у меня нет желания брать чужое и что недавно пролетел дрон, а следовательно, скоро может начаться обстрел.

Меня обозвали трусом и буквально выпнули из блиндажа.

Я брёл по посадке. Звёзды чуть подсвечивали мне тропу. Грянул выстрел миномёта за несколько посадок от нас. Свист мины, которая упадёт совсем рядом. Разрыв, разделивший мину на несколько сотен осколков. Я залёг. Меня засыпало землёй и срезанными железом ветками.

Поднявшись, я быстро добежал до ближайшего окопа. Встал на первую ступеньку, заметил торчащие из ямы ноги. Почему-то я первым делом подумал, что это кто-то спит. Я потормошил ноги. Сказал: «Мужик, проснись, обстрел идёт». Лишь когда я спустился ещё на одну ступеньку, я увидел лицо мёртвого человека. В последние дни по посадке Тулы было активное движение разных отрядов. Кто-то пробовал идти вперёд. Кто-то откатывался. И видимо, один отряд не забрал своего павшего бойца.

Второй выстрел. Разрыв ещё ближе предыдущего. Я поднимаюсь из окопа и изо всех сил стараюсь успеть за сорок секунд добежать до блиндажа.

Первым делом Коля в блиндаже спросил меня:

— Ты сухпайки принес?

— Какие сухпайки? Там обстрел идёт!

— У тебя есть сорок секунд перезарядки. Мог бы и перебежками добежать.

Я не нашёл слов для ответа. Хотя внутренний голос подсказал мне настоящие мотивы моих действий — я не хотел погибать за чужую жратву.

За то, что я тогда не принёс коробку, Коля наказал меня ограничением приёмов пищи. Теперь я ел меньше всех.

Постепенно посадка Тулы становилась кладбищем не только для людей, но и для техники. В считанные дни в пейзажи степи обстоятельства вшили остовы нескольких бронемашин. Одна БМП проезжала мимо нас, и из её двигателя начал идти пар. Экипаж успел поднять капот. Посмотреть на дымящийся фильтр, испугаться выхода миномётов со стороны противника и пуститься в бегство.

Следующим в овраге между Тулой и Безымянной встал танк. В нём был экипаж из мобилизованных. Механик-водитель десять лет назад несколько раз управлял танком на срочной службе. Государство постучалось в его дом, вручило повестку и вновь усадило за рычаги, даже не удосужившись отправить на курсы мехводов. Механик искренне пытался выполнить задачи, стоящие перед ним, но заехав в чернозёмную субстанцию, которая смешалась с дождём и глиной, посадил свой танк на днище.

Когда привезли новых мобилизованных, они выгружались из грузовика, стоящего на дороге. Враги смогли с дрона увидеть грузовик. Открыли по нему огонь из миномёта. Мимо проезжал танк. Волей случая первая мина залетела танку под башню. В нём начал рваться боекомплект. К счастью, танкисты смогли успеть покинуть машину и убежать от детонации.

Кроме Коли, меня очень удивил другой мой сосед, первый человек, получивший в глаз на высоте нескольких тысяч метров. Все звали его просто Андреич. В отсутствие алкогольного опьянения с ним было действительно интересно поговорить. Он рассказывал про свой опыт участия в первой и второй чеченских войнах. Сравнивал эти войны и войну, на которой мы сейчас находимся. Говорил, что стало гораздо хуже. Армия испортилась. Его удивляло банальное отсутствие связи: в Чечне у каждого отделения были рации. Пусть они были и не высокого качества, пусть их прослушивали боевики, иногда врывались в эфир, но факт в том, что связь была. А у нас только недавно появились дешёвые китайские рации в количестве трёх штук: одна на двоих у Гранита и Говоруна, одна у Снега и одна у Тулы.

Каждый день Андреич сидел у блиндажа и смотрел на людей, которые заходят на крайние позиции. И как они выходят. Как кого-то выносят.

Мы с Андреичем и Чудрой помогали нести плащ-палатку, на которой был раненый солдат-мобик. Когда мы уже почти подошли к дороге, где стояла машина, рядом разорвался снаряд, и в Чудру попал осколок. Весь вечер Андреич рассуждал: «Да уж, сами выносим раненых, и сами получаем раны».

Вся посадка Тулы тогда превращалась в линию эвакуации. Мы, как