Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

самым замечательным соведущим и оратором. Люди, приходившие на заседания, не вполне понимали его речи, ибо особенности его речевого аппарата требовали некоторой привычки — говорил он очень непонятно. Я понимал, о чём мой друг хочет сказать. А вот что с остальными делать? У меня было пару вариантов: как-то я пошёл на свидание с одной девочкой, которая привела меня на лекцию про попугаев в СПбГУ, проводимую профессором Гарвардского университета. Там на каждом сиденье были наушники, которые можно было надеть и слушать синхронный перевод её лекции. К сожалению, технически это сложно было реализовать, но решение этой проблемы нашло меня само: Алина в свой день рождения сказала, что любит меня и хочет быть моей девушкой. «Отлично», — подумал я. Спустя летние каникулы сообщил милому другу эту новость, и мы с ним перестали общаться.

Кружок стал ещё лучше! Никто больше не предлагал изучать книжки Сорокина, не говорил, что книги Газданова скучные, и не смущал вновь прибывших шутками сомнительного содержания.

Вообще, я чувствовал, что занимаюсь чем-то хорошим и правильным. Делал мир чуточку лучше. К примеру, как-то я заметил, что в общежитии появилась одна девочка. Кудрявая, красивая, одевающаяся в яркие свитера и джинсовые сарафаны. Она никогда не поднимала глаза и смотрела только себе под ноги. В один вечер, когда я возвращался из курилки, я увидел, как она стучится в дверь своей комнаты, просит её пустить, соседки матерят её, девочка скребётся, а потом садится спиной к стене и начинает плакать. Я выждал какое-то время, познакомился с этой девочкой и говорю: «Слушай, я кружок веду, приходи на него». Девочка пришла. Сначала она робко сидела за последней партой, ничего не говорила, только рисовала всех выступающих и председателя кружка, то бишь меня. Но постепенно она чуть раскрепостилась и начала принимать участие в дискуссиях. Обрела приятелей. Я был доволен таким результатом. Кружок работал ровно так, как надо!

Я наслаждался жизнью, хотя что-то и мешало мне. Я работал в выходные и ночами, отстранялся от процесса обучения, но кружок не забывал. На буднях только он и общество Алины были моими радостями. Она вместе со всеми посещала традиционное пивопитие перед кружком, присутствовала и на самом заседании. А потом мы шли к остановке ждать автобус к её дому. На остановке она говорила, что всё заседание хотела поцеловать меня за то, как я рассказывал об авторе, о книге. Мы, держась за руки, ехали к её дому. Заходили в подъезд. Целовались, как только дверь подъезда закрывалась, и поднимались наверх.

Вот оно — счастье, думал я. Но что-то было не то. Я начал терять себя и держался лишь за две вещи — Алину и кружок. Всю остальную свою личность, друзей я где-то потерял и не понимал, как. Лишь одна подруга понимала драму моей жизни, и мы после кружка, бывало, ходили к мемориалу, посвящённому памяти жертв блокады Ленинграда около университета, где были вырыты окопы. Заходили в них, спускались в блиндаж. Сидели на картонке в блиндаже. Мышки ползали по земляным стенам. Мы пили вино и что-то обсуждали. Я ещё не знал, что вскоре мне предстоит проводить в блиндажах остатки своей молодости.

Шли месяцы, я духовно умирал, отношения с Алиной портились. И во время одной из ссор мы договорились — сейчас будем проходить на заседании сборник любимого автора Алины. Когда я познакомил её с одним рассказом этого писателя, она влюбилась в его прозу. Посмотрела и прочитала всё. И даже написала курсовую по его журналистской деятельности. Писатель этот, как нам с Алиной казалось, учил нас счастью и любви к Родине. На его книгах и идеях мы строили своё мировоззрение. Так вот, в чём был уговор: если она придёт на это заседание, значит, она ещё любит меня. Если не придёт — значит, нет. Всё кончено.

Настал тот вечер. На кружок пришло человек десять. По времени — уже нужно начинать. Я смотрю на дверь и жду. Сюда войдёт Алина, и я все пойму. Всё будет хорошо, и значит, есть ещё время всё исправить. Но дверь не открывается. Я на дверь эту пялюсь и не понимаю, как дверь может так громко молчать и так о многом рассказать лишь тем фактом, что никто не трогает её за ручку, не отодвигает её, не скрипит петлями. Не пришла Алина. Значит, всё кончено. Мир расплывается, как во сне. Всё вокруг рябит, рассеивается. Люди что-то говорят о рассказах, я их не слушаю. За последней партой сидит моя напарница по распитию вина в блиндажах, и в её глазах читается грусть за меня — она единственная, кто знал о нашем с Алиной уговоре. Староста делится своими впечатлениями о рассказах. Она говорит: «Мне очень понравился их смысл: жизнь жестока, местами уродлива, но несмотря на всё это, она все равно прекрасна, и нужно жизнь любить». Я удерживаю слёзы, собираю волю в кулак и рассказываю своё мнение об авторе и его книгах. Несмотря ни на что, я довёл заседание до конца. И всем понравилось, все были довольны. Кроме меня. Дверь так и не открылась. Я объявляю, что это было последнее заседание кружка. Больше его не будет.

Я нахожу Алину в университете. Мы вместе едем в автобусе, держась за руки, до её дома. Всё кончено. Она в последний раз кладёт свою голову мне на плечо. К сожалению, автобус приезжает. Нужно отпустить руку. Мы выходим на остановке и медленно приближаемся к её подъезду. Спрятаться от холода и поговорить. Однажды соседка Алины спросила, как называется наш с Алиной кружок, когда мы стоим в подъезде, целуемся, обнимаемся, плачем. Я сказал: «Зелёная лампочка».

Сначала мы сидели почти на входе. Молчали. Я смотрел на её вены под глазами.

Я до сих пор их вспоминаю.

У Алины под глазами — аккуратные и тоненькие вены, которые время от времени меняют свой цвет, переливаются в зависимости от температуры и её настроения. Когда Алине грустно и холодно, они синеют и набухают. В тепле комнаты и спокойствии они маленькие, ели заметные, сероватые, под цвет её глаз. Если очень холодно, капает дождь, а у меня или у неё нет зонта, они становятся фиолетовыми. Я ни у кого и никогда не видел такого. Её вены, как два проводка, отходят от глаз и никуда не впадают, будто растворяются, не доходя до щёк. Они не портят её красоту, наоборот, придают её внешности необычные черты, неслыханные и невиданные ни у одной знакомой мне