Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

Я узнал её задолго до знакомства с тобой. Я учился тогда на первом курсе, и ко мне подошла в перерыве между парами девочка с факультета журналистики. Она выразила желание познакомиться, и мы с ней договорились о встрече.

Тем же днём я поехал с товарищем на собеседование по приёму на работу. Кончилось оно тем, что мы с другом напились в одном из двориков на Сенной площади. Изрядно выпивший, я стоял на остановке и ждал автобус. Меня назвали по имени. Это была та журналистка. А рядом с ней стояла её соседка. Она. Её звали Алина.

Когда я заходил к журналистке в гости, я часто разговаривал с Алиной. Что забавно, она тогда изредка гуляла с моим одногруппником, с тем самым приятелем, с которым мы без особых успехов искали работу.

Я смотрел на книжную полку Алины, и меня удивляло количество совпадений с моей. Мне было интересно с ней разговаривать.

Не могу даже сказать, как так получилось, что я прекратил общаться с журналисткой и рассорился с ней. А Алина перестала общаться с моим приятелем. Знаю только, что мы с ней стали тогда друзьями.

После пар мы могли гулять по странным районам Петербурга, кататься на троллейбусах, распивать слабый алкоголь в барах. Встречать закаты. Созерцать Финский залив. Возвращаться на электричках.

Алина позвала меня на празднование своего дня рождения. После этого мероприятия её соседка уезжала к себе в родной город на каникулы. Алина же оставалась досдавать сессию и проходить практику. Мы тогда вместе вернулись в её квартиру. У неё было вино в холодильнике. Она сказала, что ей страшно оставаться одной в доме. Предложила мне временно пожить у неё. Я согласился. Это было всяко лучше, чем сосуществование с тремя странными соседями в маленькой комнате общежития. Сначала я спал на отдельной кровати. А потом как-то так получилось, мы начали спать вместе, в обнимку.

Я тогда не понимал даже, зачем мы общаемся. Я наперёд загадал, что никакого любовного подтекста в нашей дружбе не будет. Как-никак, я проявлял знаки внимания к её соседке, а с Алиной когда-то гулял мой на тот момент не просто приятель, а лучший друг.

Мне, наверное, тогда Алина и не нравилась. Я старался так думать. Хотя перед выездом из её дома на каникулы я заметил одну деталь: её вены под глазами. Её взгляд. Я такого никогда не видел.

В новом учебном году мы периодически делали вылазки в город, устраивали прогулки, вместе ходили в магазин вблизи моего общежития по вечерам, когда там были крупные скидки на выпечку и готовые салатики. Но чаще всего она приглашала меня в гости, когда её соседки не было дома. Алина вкусно готовила. Мы вместе ели. Смотрели кино. Обсуждали книги. И всё оканчивалось тем, что один-два часа у нас оставался на то, чтобы вместе лежать. Она всегда лежала справа от меня. Головой она упиралась в сгиб моей правой руки. А левой рукой я опоясывал ей живот. Ноги наши переплетались. Мне нравилось чувствовать её дыхание на шее или на щеках. Нравилось её сердцебиение. Её тепло. Иногда мы могли поцеловаться. Но всегда говорили, что мы целуемся как друзья. Я оправдывал это фразой: «Христос и Иуда тоже целовались». Потому что по-человечески когда-то любили друг друга. Так почему мне нельзя было целовать своего друга — Алину? Тем более, если так сладко было её целовать.

Она всегда слушала то, что я ей рассказывал. А я слушал её. Постепенно она узнала обо мне всё. А я узнал всё об Алине. Она была в моем понимании не просто другом, а самым близким другом. Самым близким человеком. От неё я ничего не скрывал.

Она разделяла мои взгляды и юношеские идеалы. Я хоть и не знал тогда России, не знал толком её народа, но почему-то чувствовал, что должен Россию любить.

В один майский день мы поехали в Кронштадт с Алининой преподавательницей по философии и её мужем. Несмотря на то, что философиня была чудаковатой женщиной, нас очаровал её муж. Интересный мужчина в годах, видевший гибель Советского Союза и смуту девяностых. Он похвастался шрамом на виске от демократизатора, рассказал о своём участии в тогдашних патриотических движениях, о партии, которую он строил с писателем Валентином Распутиным, о знакомстве с Лимоновым, Дугиным, проще говоря, он был человеком из той среды, которая нас с Алиной очень привлекала и интересовала. Он видел вживую кумиров нашей молодости.

Мы начали общаться с тобой тридцатого мая. А двадцатого июня у Алины был очередной день рождения. Я пришёл на него. Она в тот год отмечала его дома. Мы мило беседовали, ели и пили в компании её подруг. Потом я собирался пойти на вокзал и воровать цветы для тебя. Алина попросила разрешения пойти со мной. Я не отказал ей.

Только мы вышли за пределы двора, как она начала плакать. Странные вещи какие-то рассказывала. О том, как я ей дорог. Обнимала меня. Целовала в щёку. Отвлекла от цветов. Я начал понимать, что Алина меня любит.

На следующий день я отменил встречу с тобой. С Алиной после этого старался не видеться и избегал её. Мне было стыдно перед ней. Я её боялся тогда. Не знал, что должен чувствовать и о чем думать.

Когда ты уехала в Америку, Алина позвала меня на беседу. Мы почти не говорили о том, что думаем, и о том, что чувствуем. Разговаривали о том, что происходило с нашей последней встречи, об успехах в сдаче сессии, о забавных поступках общих знакомых. Она как бы вскользь сказала, что ненавидит тебя.

Её соседка убыла на летние каникулы. Алина позвала меня к себе домой.

Мы тогда впервые поцеловались не как друзья. Я даже сказал, что люблю её. Она — что любит меня.

Я не верил в то, что ты, вернувшись из Америки, будешь меня помнить.

И я тогда верил в то, что сказал Алине.

И ей я тоже верил. А тебе и в тебя нет.

Я тогда убеждал себя в том, что еврейская девочка, кандидат на получение израильского паспорта, которая ездит по миру, ходит на свидания в дорогие рестораны, катается на машинах разных мужчин, не увидит ничего в простом русском парне из маленького города, у которого ничего нет в кармане и