Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

девушки. Даже если она будет полностью голая, без колец, серёжек и наручных часов, всё равно одно украшение на ней останется. Её вёнки. И без того вечно печальный сероглазый взгляд из-за этих венок становится ещё более тяжёлым и грустным. Алининым взглядом можно сносить стены и ломать кости людям. Как ковш, он проходится по всему, что она видит, задевает людей, на которых она посмотрит, никого не оставляя в здравии и покое.

Мы в тишине поднимаемся. Стоим с Алиной на площадке между этажей. Целуемся в последний раз. Я не могу нацеловаться. Убрать свои губы от её губ. Ведь уберу — она исчезнет. Но так надо. Я прекращаю её целовать. Прошу обнять меня. Она обнимает. Я вцепился тогда своими руками в её спину. Она сказала, что ей больно. Мои слёзы падают ей на плечи. Я постепенно скатывался ниже и ниже. И вот уже, свернувшись, лежу на полу пыльного подъезда. Держу своими руками её туфли и плачу. Шепчу: «Не исчезай». Но отпускаю её туфли. Она развернулась и пошла к своей квартире. Стук каблуков. Тук-тук. С каждым стуком я чувствовал — внутри что-то умирает. Что-то важное. Что-то, что уже не воскресить. Может, вера в лучшее, вера в чистую любовь. Может, юность. Не знаю. Но что-то очень важное я выплакал на той лестничной площадке. Дверь её квартиры закрывается. Щёлкает замок. Два оборота ключа. Дверь закрыта.

Перестаю ходить в университет. Начинаю каждый день пить.

19

Гранит, когда я его видел, всегда имел вид уверенного, нахального и бравого командира. Но в ту ночь комбат пришёл к нам на посадку Снега совершенно другим. Он был гладко выбрит, кроток, и глаза у него были как у нашкодившего котёнка.

Он построил нас и сказал, что нам нужно пойти в то место, где недавно взвод Тулы попал под плотный пулемётный и миномётный огонь, потерял многих людей ранеными и одного человека погибшим.

Гранит давал нам обещания. Он сказал, что сначала приедет ночной танк и всё там так обработает, что ни одного врага не будет на километры вокруг. Ещё он сказал, что идём мы в то место лишь на сутки и через сутки нас поменяют. Сказал, что там есть блиндажи, где сидеть. А ещё, что рядом будет разведчик с ружьём, сажающим дроны, и ни одна птица противника над нами не пролетит. Гранит после каждого пункта безопасности обращался к нам «мужики». Хоть было темно и я не мог чётко различить гримасы и выражения лиц у товарищей, я всё равно чувствовал тревогу в строю.

Молча мы вышли на ночную дорогу в степи, шли вдоль посадок, стараясь под тусклым светом луны не упускать из-под ног хоженые тропинки.

Уже оказавшись на тех позициях, мы поняли, что нам наврали в каждом слове. Вместо блиндажей были простые бунгало: ямки, накрытые стеблями подсолнухов. Танка никакого мы не услышали. И утром, когда разом три птицы зажужжали над нами, мы поняли, что и слова про разведчика с ружьём, сажающим дроны, очевидная ложь.

Тамерлан сказал, что слышал, будто Гранит поменял позывной на «Лесника». И всем нужно говорить, что нет больше никакого Гранита. Будто он уехал.

Первую ночь мы выполняли странный приказ Снега рыть окопы. В темноте это была тяжёлая задача. В сумраке я не видел лопатки и не видел земли. Лишь на ощупь втыкал штык в землю и откидывал почву от себя.

В бунгало наша боевая ячейка разом помещалась лишь в сидячем положении.

Среди дня танк действительно приехал. Встал рядом с нашими ямами и начал отстреливать боекомплект. И пары выстрелов он не успел произвести, как по нему начался ответный огонь миномётов и танков противника.

Когда вражеские орудия пристреляли квадрат и их корректуры приблизились к танку, он

пошёл на разворот и умчал вдаль. А мы остались сидеть в ямах под ответным огнём.

После обстрела наступила тишина. Между посадок по полю выли переменные ветра и шуршали почти опавшие кусты. Где-то вдали гудели моторы. Была слышна канонада выстрелов и прилётов. Но для нас это всё равно была тишина.

Игра в молчанку продолжалась недолго. Кто-то закричал. Когда дым рассеялся, в сторону нашего бунгало заковыляли окровавленные Жека, Витя, Старлей и Местный. У крови на зелёном «пикселе» был неприятный тёмный оттенок. Некоторые солдаты выбежали из укрытий помогать раненым и довели их до санитаров из соседнего полка, стоявших неподалёку от нас.

Не верилось, что от обстрела, длившегося несколько минут, столько наших товарищей получили увечья. Успокаивало лишь то, что эвакуация была быстро осуществлена БМП соседей. И то, что, по словам их медика, они были в относительно стабильном состоянии, когда грузились на броню.

Мы были напуганы открывшимся нам смыслом нашего стояния — к нам будет приезжать танк, откидывать боекомплект и уезжать. А мы оставаться под ответным огнём. Никто не хотел доверять свою жизнь ямам с подсолнухами заместо крыши. Но выбора у нас не было. Наша задача — охранять огневую позицию танков, чтобы пехота противника не очутилась на ней с гранатомётами.

Остаток светового дня мы старались не вылезать из наших ям. Звук винтов коптера не стихал. Некоторые коптеры, подлетая в нашу сторону, щёлкали сбросником и кидали гранату в плохо замаскированные ямки. К счастью, те пустовали.

Ночью приехало с нашей стороны уже два танка. Едва услышав гул турбины, мы вжались в землю, закрывая своими телами друг дружку. Читали молитвы. Я заметил, что Повар успел перекреститься.

Взрывы. Стук осколков. Свист снарядов. Скрип деревьев. За стеной звука мы расслышали звонкий удар о броню одного из наших танков. Я упирался головой в колени Серёги, а поверх меня лежал Тамерлан. Было очень тяжело дышать в такой мешанине тел. Я шептал «Отче наш». Раз за разом. Иногда я сбивался. Начинал чтение молитвы заново.

Не было предела нашей радости, когда двигатели танков набрали обороты и пошли на удаление. Прекратилась и ответная стрельба. Мы подняли тела, прижались спинами к стенкам ямы. Проявили первые признаки жизнелюбия: улыбки, неловкие шутки, тихий смех.

Представили, что сидим в КамАЗе, который везёт нас домой. Повар подделал звуки рычащего мотора и начал качаться, как при езде.

Сказал, обращаясь ко всем, что бронирует место рядом с водителем.

Спать с согнутыми коленями было неудобно. Ещё мешал страх, копившийся весь день. Мы так же дежурили по два часа, стоя на выходе из бунгало и стараясь рассмотреть в темноте силуэты врагов, если те захотят к нам подойти.