Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

на эстафете, передавали погибших и раненых от поста к посту. Наша точка становилась крайней перед дорогой, по которой порой проезжала техника, пикапы и машины. Я научился смотреть на раненых и погибших так, что не испытывал страха. Главное, не смотреть им в глаза. Даже если раненый молчит, у него обязательно приоткрыт рот, а в глазах — боль.

Мне было очень стыдно, когда я не мог найти в себе смелости и сил добровольно вылезти из блиндажа и помочь группе, несущей раненого. Я это делал наперекор желаниям и тревоге, постепенно перерастающей в панику. Я воспринимал участие в эвакуации не как нечто должное, а как собственное наказание. Мне было очень стыдно за себя, хотя я и старался делать всё необходимое.

Самое обидное в тех днях, помню, было, когда несли на плащ-палатке мобилизованного с забинтованной головой. У него были закрыты глаза и приоткрыты губы. Лицо его было в грязи и крови, на подбородке торчала щетина, но всё равно он был молодым. Лет двадцати пяти, не больше. Я смотрел в его лицо весь путь до бетонки. Двумя руками держал край плащ-палатки, она норовила выскочить из моих слабых рук. Когда мы только начали движение, он ещё дышал. На бетонку выбежал Андреич, оставив впереди себя держать край плащ-палатки какого-то бойца из другой роты. Андреич остановил легковую машину сотрудников ЧВК. Мы хотели перегрузить раненого в салон, но по непослушным рукам и ногам, по отсутствию дыхания поняли — не донесли. Сотрудники сказали, что если он мёртв, мы должны погрузить его в багажник. Так и сделали.

Андреич очень любил смотреть на пламя в недопечке по вечерам. Он смотрел на корень дерева, торчащий наверху, который постепенно обугливался, и говорил: «Да, вот так и человек постепенно выгорает, как эта деревяшка».

Он подразумевал моего Зёму, который после неудачной атаки, не сказав никому ни слова, одним утром собрал вещи и ушёл в госпиталь жаловаться на контузию. Андреич его не осуждал. Наоборот, оправдывал, говорил, смерть была так близко с Зёмой, и это легко может сломать.

Андреич всегда помогал с оружием, очень подробно мог рассказывать про назначение каких-то деталей автоматов, пулемётов и гранатомётов. Его интересно было слушать.

Андреич послал меня в деревню за водой. Но не в ту, куда мы ходили с посадки Снега, а стоящую позади. Шёл я туда не один, а вместе с Марком и Фонарём. На наше счастье, упал туман, и когда мы выходили с посадки, небо было чистым от мин и дронов. Лишь вдали были слышны перестрелки автоматов и пулемётов.

Мимо нас проносились БТРы, на броне которых сидело по несколько человек, придерживавших бездыханные тела мертвецов от падений с борта. Через каждые сто метров под кустами или вблизи бетонных конусов и стройных рядов зубьев дракона под плащ-палатками, одеялами и спальниками лежали трупы. На нашем участке фронта у смерти было почти два месяца на то, чтобы наточить косу и собрать урожай.

Фонарь, пока мы держали путь, юморил. Поделился, что снял с мёртвого мобилизованного бронежилет. До этого, на выдаче имущества в Белгородщине, Фонаря обделили. Он хоть и был доволен приобретением, жаловался, что плиты в жилете очень тяжёлые. Мобилизованных снабдили тогда броней «модуль-монолит» с изрядным весом, который, насколько я понимаю, не был военным бронежилетом, а предназначался для подразделений Росгвардии. Вообще, мобилизованные зачастую заходили на позиции на несколько часов. После первых обстрелов и потерь они бросали всё своё имущество и уходили. Куда уходили? Сложно сказать. По их словам, жаловаться в военную прокуратуру и добиваться своих гражданских прав: в военкомате им пообещали, что они будут на третьей линии обороны, и, по их мнению, отправка мобилизованных на передовую — противоправное действие.

На наших глазах так уже испарилось несколько рот мобилизованных. Таким, как Фонарь, всегда было интересно походить по позициям, откуда мобики убежали. Как правило, всюду после мобилизованных валялись дешёвые наколенники, тактические перчатки, которые закупали губернаторы регионов. Губернаторы таким образом заботились о своём народе, отправляя им бесполезные элементы снаряжения. В основном же государство одевало мобилизованных, как и нас — юдашкинские бушлаты и советские вещмешки с котелками в солидоле.

Мы втроём оказались в этой деревне впервые. Зашли в один дворик, начали набирать воду из колодца. Я смог впервые за долгое время помыть руки. Очень чёрные у меня они были. Взглянув на наши чумазые и уставшие лица, какие-то парни дали нам кастрюльку с супом из куриной тушёнки и капусты в банках. Фонарь от еды отказался, и мы слопали содержимое кастрюли вдвоём с Марком.

Набрали воды, спрятали бутылки в мешки и решили покурить перед возвращением. Я заметил, что за сараем стоит мужик и болтает с кем-то по телефону. Очень сильно удивился. Я слышал, что здесь есть места, где пробивает связь. И робко подошёл к мужчине с телефоном. Терпеливо ждал, когда он окончит разговор, и попросил у него разрешение позвонить. Ненадолго. Буквально на минуту. Он посмотрел на меня. Дал мне трубку и сказал: «Парень, говори, сколько надо». Я набрал номер матери. Только сказал «алло», как чуть ли не на другом конце земного шара раздался плач. Полминуты я говорил маме, что все хорошо, я живой, не ранен, не в плену. Сказал маме, что нужно идти. Она плачущим голосом ответила, что любит меня. Я сказал, что люблю её.

Сбросил вызов и вернул телефон. Я не стал тогда тебе звонить. Боялся чего-то. Закурил сигарету. Пальцы меня не слушались, и я весь дрожал.

В голове зародились тёмные мысли: вот я только спустя несколько месяцев отзвонился матери, сказал, что всё хорошо. А пройдёт день, и меня убьют. Было очень страшно. Хотелось плакать. Я старался не думать ни о чём.

Возвращаясь на посадку, мы увидели ещё одну толпу мобилизованных, сбегающих с передовой.

Я принёс мешок к блиндажу. Зашёл туда и сказал Андреичу, что воду принёс. Мы с ним поговорили. Я рассказал про звонок матери. Андреич сказал, что ему тоже надо будет через несколько дней выйти на связь, у сына день рождения. Он поделился желанием утащить штык-нож с войны и подарить его сыну.

Андреич был, как мне кажется, хорошим человеком. Но когда Андреич выпивал, с ним бывало тяжело. Как-то они с Колей пошли в город с целью купить шоколадок, кофе, сигарет и напиться вусмерть. Были исполнены лишь покупка сигарет и введение себя в состояние сильного опьянения. С собой Андреич притащил бутылку водки.

Коля ушёл на другой пост после дежурной критики моих личных