Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

которые прятал в своей противогазной сумке, походами в солдатскую чайную, где уплетал трубочки со сгущёнкой и морщинистые кирпичи сладкого щербета. Мне уже особо и не хотелось обратно на гражданку. Там никто меня не ждёт, и нечего мне там делать. А в армии хотя бы не надо думать, не надо страдать. Мне было всё равно, что происходит за забором полка во внешнем мире. Я был согласен, пока бьётся сердце, ходить строевым шагом вокруг плаца, заполнять журналы в нарядах и бегать с автоматом по автопарку во время ночных тревог. Не самая трудная и болезненная судьба.

Одно утро в августе началось с типичных процедур командирского дня: криков, суеты, а также прохождения торжественным маршем мимо трибуны командира полка. Наша рота сбила ногу и не удержала ритм марша. Даже барабанщик, шедший впереди, по-конски сгибал колени, не попадая в такт стука берцев всего полка об асфальт.

Нас решили наказать. Мы обязаны были пять часов до обеда заниматься строевой подготовкой. Воздух выжигался солнцем. Дышать было тяжело. Лето в Москве тогда выдалось очень жарким. Уже через пару кругов мы пропотели настолько, что все элементы одежды, от кепки до штанов, промокли. Кто-то, чтобы охладиться, выливал на себя воду из фляг во время кратких перерывов. У барабанщика уже через час устали руки, и палочки, удерживаемые его пальцами, падали на землю.

Офицеры насмехались над нами. Командир взвода подходил ко мне и шутил: «Можешь после дембеля набить себе на костяшках татуировку „За РПК“ (Рота почётного караула, которая только и делала весь год, что шагала по плацу)».

Но никто не понимал, почему я улыбаюсь. Почему не задыхаюсь. Почему с меня меньше льётся пота. Почему ноги мои от усталости не заплетаются.

А дело в том, что я думал о тебе. Я представлял, что иду к тебе навстречу, и каждый шаг приближает меня к тебе. С каждым кругом я всё ближе к тому, чтобы вручить очередной список анекдотов и обнять тебя. Ты стала моим смыслом. Причиной уходить на дембель. Причиной ждать его с нетерпением. Я не сломался в тот день. Ведь я шёл к тебе.

27

Проблема кадрового голода остро стояла перед командирами. В батальоне, что населял деревню, были люди всех специальностей: несколько отрядов каких-то разведчиков, которые уже давно разведали все места самогоноварения и хранения конопли, множество сапёров, которые особо ничего не минировали и не разминировали, был даже дом, населённый лесниками — хозяйственным отрядом, заготавливающим брёвна. Не было в пехотном батальоне только пехотинцев, способных пойти на позиции и удерживать их.

Порой Старшина отправлял меня проводником вместе с одним майором из танкового батальона, выполнявшим приказ командира полка совершить ревизию личного состава и понять, почему на посадках нет людей.

Мне самому было интересно, почему батальон был таким огромным, а с тех пор, как наш взвод и взвод тульских закончились, людей на передовой не хватало.

Большие надежды майор возлагал на остатки донских. Он говорил, что нужны люди, которые займут позиции и не позволят противнику засесть вблизи огневых точек танков с противотанковым вооружением. Он говорил, что донские опытные и показали себя хорошо. Донские же отвечали: мы бы рады, если нас официально введут в штат полка, поставят все необходимые печати в военных билетах и перечислят денежное довольствие за месяцы, которые мы пребывали в зоне боевых действий. Майор говорил, что всё будет. Донские отвечали: когда будет, тогда и поговорим.

Майора это разозлило. Он и сказал: «Знаете, почему на языке радиопереговоров солдат называют карандашами? Потому что вы одноразовые».

Проделав сизифов труд по пересчёту личного состава, майор зашёл в дом Старшины. По его приходе на печку поставили чайник. Налили ему кипяток в кружку. Майор сидел и ждал, когда в кипятке растворится сахар-песок, а чайный пакет окрасит воду. Майор молча сидел, всматриваясь в пар, исходящий от кружки. Потом отвёл от неё взгляд и решил внимательно оглядеть убранство помещения, в котором мы сидели. На стенах висели фотографии семейства, что ранее населяло этот дом. На фото девочка обнимала своего брата и улыбалась во все тридцать два зуба. На другой фотографии детей обнимал отец. Майор отхлебнул из чашки терпкий и чересчур сладкий чай. Он улыбнулся и с заметной иронией в голосе произнёс: «Да уж, жили люди. А потом пришли русские и всё кончилось».

В комнату вошёл ещё один офицер из управления, Бийск. Он возвращался со схожей задачи. Ему сделали кофе. Дрожащими руками он пытался его пить, проливая порой кофе на пол. На столе Бийск раскладывал листочки из тетрадки, куда вписывал фамилии и номера солдат. Он переговорил с майором-танкистом, и танкист, так и не дохлебав чай из кружки до дна, со всеми распрощался и ушёл. Бийск этому очень обрадовался. Он спросил у Гриба разрешение на то, чтобы вылить из кружки кофе и зачерпнуть браги из бидона, стоящего в соседней комнате.

Залпом осушив брагу и смахнув налипший сахар с усов, Бийск закурил сигарету и произнёс: «У нас в батальоне появилась БМП „Тройка “».

Он рассказал, что ночью, когда шёл дождь, ехала БМП из другой бригады мимо командного пункта батальона. Боевая машина остановилась, не заглушив двигателей, и из её люка выбрался механик-водитель с косыми глазами. Он сказал: «Мужики, мне кажется, я не туда приехал». Бийск подошёл к механику и говорит: «Братан, ты приехал, куда надо! Загоняй машину в кусты». Когда механик припарковался, ему приказали покинуть машину и идти в домик, где жили офицеры. Там ему сразу же объяснили грядущие задачи — рубить дрова топором и подкидывать их в печь. Периодически механик спрашивал, когда ему можно будет поехать на поиски своих. Ему отвечали: точно не сейчас.

Бийск объяснил, что с момента начала войны бесполезно о чём-то просить. Зато есть такое слово «щипануть». И офицеры «щипали» взводы, танки, БМП в свои подшефные подразделения. Бийск раскрыл нам тайну, что вообще у нас полк только благодаря таким методам и держится. С удовольствием он добавил: «Если мы говорим, что не брали, значит, не вернём».

Майор-танкист, видимо, наделённый теперь заботой и о пехотном батальоне, ввиду утраты батальоном комбата, заселил к нам в комнату мужика сильно за сорок лет, который представился гранатомётчиком. Гранатомётчик был маленький, худенький, с тонкими усами. Хриплым спокойным голосом он рассказывал, что родом из Калининграда. Подписал контракт на три месяца, по истечении которых хочет уволиться. Я спросил, верит ли он в это. Гранатомётчик сказал, что, конечно же, верит.