Доброволец. Письма не о любви - Кирилл Минин

легла на спину, изредка перекатывалась, сгибала ноги и поддерживала голову руками, опираясь на локти. Я пил вино. Ты не пила. Тебе нельзя было к тому моменту — мешал курс антидепрессантов, который ты проходила.

Мы говорили очень смятыми, безэмоциональными словами. Лишь один раз ты решила сказать о том, как устала от жизни, о том, что ничего в ней не радует. Я особо ничего не говорил о своих чувствах. Глядел на кудри, на очи карие, платье синее. Всё в жизни сложилось так, что я не могу тебя больше поцеловать, не могу тебя держать за руку. Очень грустил от этого. Мне хотелось сказать, что я тебя люблю. Рассказать про свою дорогу до встречи с тобой через тысячи кругов полкового плаца. Не рассказал. Вот я дошёл до тебя. Вот названная любовь моя. Вот счастье моё. Смысл мой, моя мечта. И что?

Мы уже не так молоды. Муза не нашёптывает мне стихи. Вера в лучшую жизнь, вера в добрый и ласковый мир, где есть простор для мечты и для жизни, куда-то выветрилась. Есть просто серая рутина без смысла и надежды. И самое печальное, что ты тоже это прочувствовала.

Мы вместе дошли до метро. Я извинился, слишком был уставший на встрече и не смешной. Ты сказала, что в этом не было ничего страшного. Проводив тебя, я дошёл до Сенной. Напился там в одном злачном месте чуть ли не до потери памяти.

30

Мало кто остался в строю из тех, с кем мы в одно время подписали контракты. Из пятидесяти восьми человек можно было сыскать лишь семерых. Мы периодически встречались, совещались, обсуждали, как нам быть и что делать.

Из общих проблем у нас было полное отсутствие заработной платы: никому не заплатили и рубля за наши почти полных три месяца пребывания на фронте. Ещё в ходе частных расследований, проверки бумажек контрактов и военных билетов оказалось, что мы воевали в составе другого полка, не того, с которым заключили контракт. Наш полк вообще был в составе другой дивизии, и в данный момент его вывели из зоны боевых действий на переформирование после отступления из Харьковской области.

Мы старались всё решить с местным начальством. Если до нас доходила весть, что скоро деревню или её окрестности посетит какой-то начальник, мы собирались вместе и шли к нему на разговор. Описывали наши проблемы: так и так, мы не числимся в этом полку, денежное довольствие не получаем. В лучшем случае наши фамилии, звания и личные номера переписывали на бумажки и говорили, что нас внесут в штат и в следующем месяце придёт перерасчёт. Нам рассказывали сладкие сказки, клялись на крови, мамами, давали слова офицеров, но ничего не менялось. Наверное, у тех людей после таких клятв все матери поумирали, вся кровь скисла и вытекла, а офицерские звёзды с погон осыпались.

Один из офицеров, начальник отдела кадров, когда мы подошли к машине, где он сидел, и принялись за рассказ о наших проблемных вопросах, сказал: «Вот мой совет, валите отсюда, пока не поздно, парни».

Когда поменялся замполит в полку, у нас почему-то возникла надежда, что нас всё же услышат и заметят. Мы совместно с донскими, уже заранее написав списки личного состава на листочках в клеточку, явились к нему на беседу. Приняв новую должность, замполит искренне хотел решить проблемы личного состава, и нам казалось, что спустя с десяток бестолковых встреч и разговоров нам попался хоть один порядочный человек.

Через день замполит вернулся. Он сказал нам: «Я не могу вас никак прикомандировать, решить ваши денежные вопросы, принять ваши рапорта на увольнение (учитывая истекающий срок контракта, для нас это был важный вопрос), не могу никак помочь с документами». Мы спросили у него: «А что же тогда нам делать?» Замполит ответил: «Не знаю. Можете идти пешком в свои части. Главное, оружие с собой не берите».

Первым, кто выбрался с войны, был Ученик, работавший к тому времени в мастерской ремонтной роты в городе. Ему одобрили отпуск на десять дней, и он выехал на Большую землю. Там он связался с военными юристами, описал комплекс проблем, связанных с его службой — он хотел уволиться по истечении контракта и хотел денег. Юрист ему объяснил, что, скорее всего, уволиться официально через рапорт об увольнении не получится. Он дал лишь человеческий совет: «Ваши контракты — ерунда. Вы подписывали их в палатках в каком-то лесу, в ваших частях даже не знают о вашем существовании, и юридически вас вообще нет. Просто езжайте домой, работайте на обычной работе и не появляйтесь в военкоматах и воинских частях». Ученик послушал советы военного юриста и попросту остался у себя дома.

Схожий случай был с одним из донских. Он поехал в город, переоделся в гражданскую одежду и в Луганске купил себе билет до Воронежа. На границе его остановили и приступили к допросу. Самым главным вопросом был: «Имеете ли вы отношение к армии и к специальной военной операции?» Он ответил: «Не имею». Его пробивали по всем доступным базам, несколько раз просматривали его документы, но никаких прямых указаний на службу в Министерстве обороны и участие в войне не нашли. Люди из Федеральной службы безопасности понимали, что с этим человеком явно что-то не так, однако доказательств никаких не было. Он спокойно проехал дальше и вернулся к себе домой.

Из этих двух случаев можно было сделать вывод о том, что нас должным образом не оформили, и именно по этой причине была такая неразбериха в документах и денежных выплатах.

Часть моих товарищей по краткосрочному контракту хотела последовать примеру Ученика и того парня и просто выбраться на Большую землю и остаться у себя дома. Другие же хотели прибыть в часть, с которой мы заключали контракт, и решить вопросы по деньгам и оформлению. Я примыкал к последним. Мне не хотелось прятаться и бежать, я хотел только одного — чтобы всё было по закону и официально.

К тому же в глубине души я надеялся, что смогу написать официальный рапорт на увольнение и приехать домой на законных основаниях. Это был очень спорный момент, и разные люди по-разному трактовали вероятность такого исхода. Одни были уверены, что указ о частичной мобилизации предполагает продление всех контрактов о военной службе, даже краткосрочных. Другие же считали, что те, у кого контракт на три месяца, имеют статус добровольцев, и приравнивать их к штатным военным нельзя.

Дон