Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

империи от нейтралитета к военному союзу с Японией. При этом целый ряд конных разведывательных экспедиций, отправленных Петербургом и командованием на театре войны вглубь Монголии, Синьцзяна и Тибета, позволили России не только сохранить, но даже упрочить ее региональное влияние, сорвав планы Токио вызвать взрыв недовольства населения в тылу и на флангах маньчжурских армий.

Что касается тактического уровня разведывательной службы, то Русско-японская война отличалась беспрецедентным развитием агентурной сети, характер которой претерпел заметную эволюцию. Мы имеем в виду разделение агентов на резидентов, их помощников, связников, специальных порученцев и т. п., а также уточнение их функций. Думается, близко к истине утверждение, что до 1904 г. ни в одной войне так называемое военное шпионство не применялось столь же широко, как в маньчжурской кампании.

Первоначальная «фора», имевшаяся у японцев в связи с длительной подготовкой агентуры в довоенный период, когда, согласно данным жандармских органов России, общая численность шпионов Страны восходящего солнца на территории ее противника достигала 500 чел.[532], практически исчезла уже к середине 1905 г. Это произошло, с одной стороны, благодаря усилиям контрразведки, ликвидировавшей немало японских агентов, а с другой – поскольку штабы главнокомандующего, трех маньчжурских армий, тыла, пограничников и Приамурского округа, вкупе с военными комиссарами и российскими атташе в Китае осуществляли подготовку и заброску в тыл японцев сотен лазутчиков из числа местных жителей – маньчжур, корейцев, монголов и собственно ханьцев. Не менее значимо и то, что русская военная разведка сумела осуществить вербовку нескольких ценных информаторов среди персонала правительственных учреждений и дипломатических миссий в странах Европы и Дальнего Востока.

Конечно, значительное количество осведомителей не оправдало возлагавшихся надежд или были арестованы японской контрразведкой, но уцелевшее меньшинство обеспечивало поступление важных разведданных.

Серьезной заслугой тактической разведки и контрразведки явилось предотвращение крупных диверсий на коммуникациях, складах и морских базах. Деятельность по ликвидации диверсионных групп, направленных японским командованием в глубокий тыл русских, сопровождалась непрерывной борьбой против вооруженных формирований хунхузов, инструкторами которых зачастую выступали подданные микадо. Более того, на завершающем этапе войны Н. П. Линевичем были предприняты попытки умиротворения хунхузов путем создания партизанских отрядов, лояльных российским военным властям. По воспоминаниям очевидца событий – американского морского атташе коммодора-лейтенанта Ньютона Маккалли, как с японской, так и с русской стороны хунхузские сотни были хорошо вооружены и имели похожее обмундирование. Разница же состояла в цветах: «японские» хунхузы были одеты в красную униформу с черными нашивками, а «русские» – в черную с символикой белого цвета[533].

Несколько хуже обстояло дело с войсковой, оперативной разведкой. Здесь оказались тщетными расчеты командования Маньчжурской армии на высокую эффективность кавалерийских рейдов и действий пеших охотников. Большие потери, которые понесли конные группы и пластуны на первом этапе войны, вынудили штабы корпусов, дивизий, бригад и отрядов перенести акцент своей деятельности на лазутчиков-китайцев, которые нередко сразу же после получения задания и прохода линии фронта разбегались или добровольно сдавались японцам. Причинами такой переориентации стало отсутствие опыта ведения разведки в условиях сильно пересеченной местности, плохое знание топографии, а также организации противником боевого охранения позиций с использованием маскировки. Можно согласиться с мнением военного историка А. И. Сорокина, который дал следующую оценку действиям обеих сторон:

«Войсковая разведка, как в русской армии, так и в японской, во время войны переживала явный кризис. Состоявшие при штабах конные разведчики в условиях насыщенности поля боя огнем, меткости и дальности стрельбы ручного оружия при сплошном фронте на сотни километров оказалась совершенно неспособными что-либо разведать. Для того чтобы собрать нужные сведения, проникнуть в расположение противника, взять «языка», нужно было слезать с коня, уметь маскироваться, наблюдать в течение длительного времени, делать элементарную съемку местности, т. е. требовались специально подготовленные разведывательные подразделения при полках, которые организационно появились только после войны»[534].

Положение несколько улучшилось лишь с распространением в войсках биноклей, подзорных труб, прожекторов и других технических средств наблюдения за районом дислокации неприятеля, хотя внести коренной перелом в войсковую разведку применение этих приборов, как и аэростатов, естественно, не могло.

К сожалению, первые положительные итоги командования С. О. Макарова эскадрой Порт-Артура при проведении разведывательных мероприятий в акватории крепости почти не получили развития в связи с гибелью талантливого флотоводца, если не считать постановку минных заграждений и применение радиоперехвата. В дополнение следует отметить попытки использования командованием морской базы во Владивостоке, и особенно лейтенантом Б. И. Доливо-Добровольским, для целей разведки нового грозного оружия – подводных лодок, имевших тогда довольно ограниченный оперативный ресурс. Наконец, упомянем активное привлечение, как порт-артурской эскадрой, так и владивостокской базой, легко вооруженных миноносцев в качестве разведывательных и связных судов на театре войны.

Таким образом, всесторонний, непредвзятый анализ источников опровергает мнения некоторых отечественных и зарубежных авторов о том, что «русская армия начала и кончила войну с Японией без разведки, без знания своего противника», или что с российской стороны «стратегической разведки не производилось всю войну»[535].

Конечно, подготовка военно-разведывательной службы романовской империи к войне и ее организация в первые месяцы дальневосточной кампании представляют собой удобную мишень для критики, особенно с позиций сегодняшнего дня. При этом, однако, сравнение состояния дел в русской и аналогичной ей военных разведках ведущих держав обнаруживает примерно одинаковый уровень структурной зрелости и функциональной готовности.

Проведенное исследование показывает, что главную ответственность за поражение на сопках Маньчжурии и в водах дальневосточных морей должны нести отнюдь не разведчики, а сам царь и та часть имперской элиты, которая не стремилась адаптироваться к процессу модернизации страны.

Позволим себе в этой связи сослаться на мнение А. Ф. Редигера, возглавлявшего военное министерство с 1906 по 1909 г. В своих мемуарах он дал критическую оценку высшего командного состава царской армии накануне маньчжурской кампании:

«Во все царствование императора Александра III военным министром был Ванновский, и во все это время в военном ведомстве царил страшный застой. Чья это была вина, самого ли государя или Ванновского, я не знаю, но последствия этого застоя были ужасны. Людей неспособных и дряхлых не увольняли, назначения шли по старшинству, способные люди не выдвигались, а двигались по линии, утрачивали интерес к службе, инициативу и энергию, а когда они добирались до высших должностей, они уже мало отличались от окружающей массы посредственностей. Этой нелепой системой объясняется и ужасный состав начальствующих лиц как к концу царствования Александра III, так и впоследствии, во время японской войны»[536].

Пренебрежение «дряхлых генералов» поступавшими разведывательными данными о численности и вооружении японцев, особенно в предвоенные месяцы, способствовало серьезной недооценке стратегического потенциала и морально-психологической состояния будущего противника. Это резко контрастировало с отношением к делу на Японских островах. Четким сигналом в этом смысле стало высказывание главнокомандующего экспедиционными силами